НАШИ ТЕМЫ
КЛБІ 2015

Августин Соколовски,
Иосиф Павлинчук

«Упразднение богословия:
диалоги о прошлом и будущем»

О. Иосиф: В современном мире все чаще при­ходится слышать о богословских дисциплинах, о кафедрах теологии, о богословском образовании и других подобных вопросах. Многие престижные университеты готовят специалистов-богосло­вов, а некоторые вузы даже предлагают писать и защищать кандидатские, докторские работы по этой специальности. Если еще пятнадцать-двадцать лет назад было бы странно говорить о богословии в советских академических кругах, то сейчас многие понимают, что без богословия становится неуютно в научном мире. Однако что такое богословие? Какое место богословия среди других современных наук? Почему серьезные ана­литические дискуссии все чаще не проходят без участия богослов? Какая связь между верой и бо­гословием? Кто может стать богословом и нужно ли для этого особое призвание?

Технический прогресс, компьютерные техно­логии, огромные достижения в области генетики, в области микро- и макроэлементов клетки, по­корение космоса и изучение ядра земли уводит человека далеко за пределы воображаемых реалий. Казалось бы, всем можно управлять и все можно познать простым нажатием кнопок-клавиш. И, тем не менее, человек не может удовлетворить сво­их потребностей и желаний во всем этом широком спектре технических инноваций. Поиск духовного мира, нахождение высшего смысла бытия никогда не покидало человека. Способно ли современное богословие дать ответ на сокровенные и откро­венные вопросы, после психоанализа З. Фрейда, антропологии Ф. Ницше и эволюции Ч. Дарвина, дать ответ в нашу эпоху, часто называемую вре­менем постмодернизма?

О. Августин: Современному богословию, в це­лом, удалось воспринять наследие трех только что упомянутых мыслителей, Дарвина, Ницше и Фрейда, в нейтральном смысле нередко называе­мых пророками современной цивилизации. Более того, мысль каждого из них стала для богословия источником мощного вдохновительного импульса на пути дальнейшего размышления над смыслом и миром в перспективе дела Христова — основно­го целеполагания богословского труда.

Развитие цивилизационных процессов приво­дит к постановке закономерного вопроса о смене основных парадигм мышления, что и отражается на переформатировании самого определения со­временности, отныне называемой постмодерниз­мом. И здесь для богословия открываются новые горизонты вопросоответности, требующие от ученого максимальной концентрации богослов­ской, философской и общемировоззренческой эрудиции, необходимой для адекватной контек-стуализации задаваемых проблематик. Суще­ствуют и способы ухода от непосредственной конфронтации с подобными вызовами, одним из которых является богословие, берущее за основу выведенное из первоначального контекста утвер­ждение «богослов — кто много молится» и, тем самым, упраздняющее необходимость квалита­тивного соответствия формулируемым параме­трам мышления.

О. Иосиф: Одним из слабых мест современного богословия является проявление некой теплох-ладности, замыкание в себе или уход от кон­фронтации с миром искусства, с философскими системами и нынешней культурой. Об этом еще апостол Иоанн Богослов предупреждал в Апока­липсисе: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3 : 15-16).

«Теплохладность», таким образом, представ­ляет собой отсутствие естественной реакции ума и сердца, ровное безразличие к окружающему миру. Высказывание Евагрия Понтийского, «если ты богослов, то будешь молиться истинно, а если истинно молишься, то ты — богослов», является не девизом такого мышления, а скорее обличени­ем. Призыв к «истинной» или правильной «мо­литве» — это призыв к осмыслению своей веры, к аргументированному доказательству богослов­ского опыта, опыта богообщения. И в обязанность богослова и богословия в целом входит сочета­ние опытного молитвенного участия в церковной жизни и богословская рефлексия. Таким образом, богослов становится как бы проводником и пре­образователем (трансформатором): с одной сто­роны он реципирует (получает) одухотворяющую благодать Духа Святого, с другой стороны, он от­крыт для диалога с окружающим миром и легко де­лится духовными дарами и накопленным опытом.

О. Августин: Утверждение, для обоснования своего нуждающееся в виртуозном истолковании, само по себе вряд ли рентабельно. Для правиль­ного понимания определения богословия как молитвы необходима соответствующая деконтек-стуализация, позволяющая понять первоначаль­ную расстановку акцентов, а также определить закономерности перемещения истолковательных координат определения, приближающие нас к по­ниманию логики современного воспроизведения этой святоотеческой аксиомы о богослове.

Определение «богослов — кто много молится» восходит к Григорию Богослову (f389) и, в его мышлении и биографии, соотносится с призывом к необходимости воздерживаться от необдуман­ных богословских спекуляций при отсутствии должной квалификации. По сути, определение Григория прямо противоположно его восприятию в современном контексте, связка «богословие-молитва» противопоставляется как бы заведомо неполноценному и изначально дефицитарному труду «богослова-ученого».

Подобное же определение богословия мы встречаем у Григория Нисского (t394). Григорий открыто говорит о том, что богословие и бо­гословское рассуждение стало добычей людей низкой интеллектуальной квалификации, да­нью моде, а потому призывает вернуть бого­словие туда, где оно берет свой изначальный импульс — в работе над собой, интеллектуаль­ном размышлении и философском творчестве. Григорий с глубоким энтузиазмом воспринимал переживавшую тогда необыкновенный расцвет монашескую харизматическую духовность, а по­тому у него мы действительно можем найти тенденцию к замене богословия молитвенным видением созерцания.

Евагрий Понтийский (t399) — единственный из авторов нашего «Добротолюбия», называемый Аввой, но не именуемый преподобным, по причи­не формального осуждения Церковью. У Евагрия мы встречаем тенденции к элитарному обособле­нию аскетов, достигших высокой стадии совер­шенства, что делает их способными к особому способу мышления, восприятию реальности, как совокупности кодов, скрывающих, но для посвя­щенных, раскрывающих замыслы Божьи о мире и человеке. Спасение во многом отождествляется со знанием, и, как следствие, богословие прио­бретает новую аскетическую контекстуализацию.

И все же думается, что в вопросе об опреде­лении богословия мы встречаемся с одной из наиболее богатой следствиями двусмысленностью в истории. Ведь столь привычное нам наимено­вание «богослов» и «богословие» по отношению к изучаемой, преподаваемой и передаваемой дис­циплине отсутствует в первоначальном лексиконе церковного знания и окончательно вводится лишь в эпоху Нового времени, во многом в результате полемики с Реформацией и полемики Реформации со своими внутренними и внешними оппонента­ми. Привычное Поздней античности и классиче­скому Средневековью наименование церковного знания встречается нам, в частности, в названии важнейшего произведения святоотеческой бо­гословской герменевтики — «О христианском учении» (De Doctrina Christiana), принадлежащем Августину Иппонскому. В патристическую эпоху под «богословием» подразумевалось повествование о языческих богах, богословие же в «современ­ном смысле» именовалось священным учением.

В новейшее время определение «богословие как молитва» встречается у преподобного Си-луана Афонского (t1938). Нетрудно заметить, что, вопреки буквальному воспроизведению этой формулы, контекстуальность ее употребления не может оставаться прежней хотя бы по причине формальной временной дистанции между Силуаном и только что упомянутыми мыслителями. Возможно, что слова Силуана употребляются ком­ментаторами его мысли для необходимого в кон­тексте их богословского размышления выведения православного богословия за рамки формальных богословских требований.

О. Иосиф: Богословие как образ жизни. Опре­деляя богословие «как молитву» мы не можем уйти от другого определения: «богословие как образ жизни». В сущности, эти определения не противоречат друг другу, но дополняют и раскры­вают смысл богословия.

Греческое слово «θεολογία», пожалуй, только на славянский язык переведено калькой — «бо­гословие», то есть слово о Боге. Такой дословный перевод не делает возможным более глубокое понимание термина. Ведь для греческого языка слово «теология» практически является сино­нимом слова «теория» θεωρία, созерцание, что предполагает понимание богословия и как учения, и как предстояния. Непосредственное общение с живым Богом делает богословие одной из са­мых сокровенных, мистических и в то же время доступных каждой личности наук.

Павел Евдокимов в своей книге «Таинство Любви» пишет: «Среди катакомбных изображе­ний чаще других встречается фигура молящейся женщины — Оранты. Таково единственно верное расположение человеческой души. Недостаточно читать молитвы; мы призваны стать молитвой во плоти. Недостаточно переживать „мгновения хва­лы"; вся наша жизнь — каждый поступок, жест, улыбка — должна стать песнью славы, жертвой, молитвой. Отдавать надо не то, что имеешь, а то, чем ты есть». Хотя в этом фрагменте автор не упо­минает термина «богословие», но именно в таком ключе следует понимать «богословие как образ жизни», то есть, парафразируя Евдокимова, ска­зать: вся наша жизнь должна стать богословием.

О. Августин: Богословие как образ жиз­ни — повседневный труд, кропотливая работа, ежедневное повторение усилия по изучению, чтению, сознание того, что богословское умение не приобретается в сжатые сроки, но является капиталом, накапливаемым десятилетиями. Бо­гословский труд — это умение слушать, готов­ность учиться заново и каждый день обновлятьбазу данных своей эрудиции. Богословие — это сила воли.

Новое время дает нам возможность биографи­чески прочитывать историю. Это делает нас спо­собными увидеть, из чего складывался жизненный ритм величайших богословов последних столетий. Корнелий Янсениус (1585 -1638) многократно полностью перечитывает полное собрание про­изведений великого Августина Иппонского (t430), на единократное прочтение которых, по слову его биографа Поссидия, едва хватило бы жизни.

Перенесемся во времени. Карл Ранер (1904­1984) оставил после себя десятки томов бого­словских трудов, его жизнь характеризовала интенсивная научная работа и преподавание. Об Эдварде Схиллебексе (1914-2009) знавшие его современники передают: «Он очень много читал».

Для становления богословом необходимо очень много работать и очень много размышлять. А всякое желание подменить труд введением суб­гностических построений для подмены элементар­ного навыка и трудолюбия упраздняет богословие. Термин «суб-гностический» обозначает в данном случае формально ортодоксальное построение, которое, однако, содержит в себе элементы бо-гословско-мировоззренческих конструкций, по­зволяющие провести отождествление спасения со знанием, а также обосновать принципиальное неравенство людей, находящихся на различном уровне духовного развития, понимаемого в гори­зонтальной статической перспективе.

О. Иосиф: Опираясь на молитву и ежедневный творческий труд, богослов несет Слово Истины в народные массы или, по-евангельски, «свет во откровение языков». Это особенно острая тема, если вспомнить, что многие выдающиеся фило­софы и мыслители с пренебрежением относились к массе как таковой.

Философ Монтень (t1592) писал: «Массе свой­ственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, заворожен­ная сладостными звуками красивых слов и не спо­собная проверить разумом и познать подлинную суть вещей». В ХХ веке З. Фрейд писал: «Масса — послушное стадо, которое не в силах жить без господина. У нее такая жажда подчинения, что она инстинктивно подчиняется каждому, кто назовет себя ее властелином».

Н. Бердяев, почти в одно и то же время, го­ворил о том, что великая идея христианства так и не стала достоянием масс. Но вместе с тем он подчеркивал, что христианство хоть и претерпело «деградацию», пройдя через массы, «опошлилось», но его божественное ядро все же вошло в души масс и понемногу уже в них действует. Эта свет­лая нотка или, как он ее определил, «революция Духа» есть особый призыв к массам. К сожалению, многие его современники так и не поняли этого обращения: одни осуждали философа, другие над ним иронизировали, но были и те, кто осознавал, что лишь глубинное, всесторонне перерождение общества, его радикальная перестройка сможет спасти человечество от всевозможных кризисов. И в этом шествии в массы богословию отведена особая роль. Оно должно идти в авангарде.

О. Августин: «Богословие в массы» — путь в фундаментализм. Подобное целеполагание яв­ляется следствием неверного отождествления богословия с миссией и проповедью, что в итоге занижает уровень богословской науки, редуци­рует амплитуду движения мысли и превращает богословие в средство, вульгаризирует его, неиз­бежно упрощая. В свою очередь, вульгаризация богословия приводит к тому, что действительно богословские идеи остаются без внимания, ста­новятся объектом внеконтекстуальной ссылки на анафемы и осуждения, имевшие место в истории.

В аналогичной герменевтической перспекти­ве с принципом «богословие в массы» полеми­зировали и великие каппадокийцы, Григорий Богослов и Григорий Нисский, для противосто­яния девальвации богословского знания в угоду мнению большинства сформулировавшие тезис о богословии-молитве. Молитва как способность координированного обращения к подлинному соединяется с искусством правильно и подлин­но мыслить и противопоставляется инфляции богословского знания, его внедрению в массы, за которым почти всегда оказывается идеология и стремление инструментализировать богословие.

О. Иосиф: Поговорим о постмодернизме. По­следний рождает новые и новые вопросы, доселе неведомые миру, в области философии и культуры. Немецкий теоретик постмодернизма Вольфганг Велш, автор книги «Наш постмодернистский мо­дерн» (1987), дает краткое определение этому но­вому явлению: «Постмодерн начинается там, где кончается целое. И он категорически выступает против новых попыток тоталитаризации — так, например, в архитектуре выступает против мо­нополии интернационального стиля или в тео­рии науки — против ригидного сциентизма, или в политике борется с внешними и внутренними претензиями на господство. Кроме того, пост­модернизм использует конец Единого и Целого в позитивном смысле, когда пытается упрочить и развернуть вступающее в силу Многое в его легитимности и своеобразии. Здесь — ядро по­стмодерна. Исходя из осознания непреходящей ценности различающихся концепций и проектов — а не вследствие поверхностности или безразли­чия — постмодернизм радикально плюралистичен. Его видение — видение плюральности».

Французский философ-постмодернист Жан Франсуа Лиотар, как бы дополняя его, подчер­кивает, что постмодернизм — это специфиче­ская парадигмальная установка на восприятие мира в качестве хаоса — «постмодернистская чувствительность». Таким образом, установки постмодерна, имеющие техно-научный характер и, казалось бы, лишенные духовной составляющей, пробуждают важнейшие вопросы современности: как сохранить единство в многообразии? Что та­кое техно-наука? Кем мы в ней являемся? Есть ли место Богу в техническом пространстве, в мире хаоса и беспорядка?

О. Августин: Одно из интереснейших прочте­ний христианства в перспективе постмодерниз­ма мы находим в философии Джанни Ваттимо (род. 1936). «Долгое время я вставал рано, чтобы пойти на мессу перед школой, работой, универси­тетскими курсами»[1]. Так было в юности. Потом же, философ после Ницше и Хайдеггера, Ваттимо дол­гое время противопоставляет себя вере, но в 90-х неожиданно к ней возвращается. Он возвещает начало безрелигиозного христианства, в котором все, даже наиболее неприемлемые прежде догма­ты, приняты и неоспоримы. Ваттимо молится по латинскому часослову, говорит об упразднении морали, провозглашает «дебелое мышление» и со­бирает переполненные аудитории. Ваттимо — это яркое мышление. В его философии Крест Христов становится апогеем секуляризации, когда метафи­зическое представление о Боге, которое Ваттимо именует насилием, становится иллюзией, история же христианства становится последовательным раскрытием этой тайны — путем к секулярному. Ваттимо не говорит о Воскресении.

О. Иосиф: Именно учение о Воскресении Хри­стовом является основополагающим принципом христианского богословия. «Если Христос не вос­крес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1 Кор. 15 : 14). Апостол Павел обращает эти слова к Коринфянам, со всей категоричностью, без обсуждений — да или нет. Воскресение Христо­во — сердцевина Евангелия и суть веры. Церковь восприняла эту веру от апостолов, чтобы свиде­тельствовать о ней из поколения в поколения.

Многие философские системы и религиозные доктрины готовы были принять и часто даже принимали и христианскую мораль и этику, но Воскресения Христова не могли вместить. Апо­столы столкнулись со многими сомнениями, спо­рами и недоуменными вопросами. Возражения и противодействие встречали первые христиане и святые отцы. На фундаменте веры в Воскресение Христово зиждется православная догматика, христология, сотериология и эсхатология. Если сместить Воскресение, превратится в пыль и прах все остальное богословское учение — триадология, экклезиология и антропология.

О. Августин: Для ранней патристики вос­кресение человеческого тела делается настолько очевидной частью христианской антропологии, что рассуждение о человеке начинается именно с него. Впоследствии перспектива изменяется. Более ранние редакции Символа веры говорят о «воскресении плоти», более поздние, среди кото­рых «Никео-Константинопольский», исповедуют воскресение мертвых.

В этих деталях намечался тот путь, что пред­стояло пройти нашей цивилизации в размышле­нии над пределом, обозначающим упразднение. Воскресение как идея, представление, убеждение, не основанное на исторической вере в восстание из мертвых Иисуса Мессии силой Бога и Отца, не способно устоять. Здесь раскрывается, на мой взгляд, принципиальное отличие философии от богословия.

Будучи частью хронологической традиции искусства мыслить и понимать, философия не может освободиться от необходимости постоян­ного соответствия законам причины и следствия, сообразования с предшествующей по времени­ линией мышления, следования логике, места здра­вому смыслу, каждый раз становящегося таковым в непреодолимой зависимости от пространст­венно-временного контекста. Характеристикой отличия богословия становится наличие в нем мест, топосов, координат, в которых подобные соответствия не необходимы и даже невозможны. Они освобождают мышление, здесь же раскрыва­ют его навстречу сакраментальному пространству таинства. Объективность и правда таинства — в реальности присутствия здесь и сейчас Того, Кто преодолевает всякое хронологическое настоящее и делает его настоящим по подлинности. Тради­ция назвала это место свободы догматом. Здесь больше нет необходимости в обосновании и нет причинно-следственной зависимости. Местом на­чала этой сакраментальности стало историческое Воскресение Иисуса из Назарета, продолжающе­еся в истории в пронизывающем ее пасхальном торжестве и неуклонно движущее ее навстречу упразднению. В эсхатологической Пасхе упразд­нится и богословие, но в истории оно никогда не будет упразднено.

Глава из книги Августин Соколовски, Иосиф Павлинчук,
​«Упразднение богословия: диалоги о прошлом и будущем»

 


[1] Gianni Vattimo, Credere di credere, Garzanti 1996, 7 (пе­ревод цитаты: А. Соколовски).

 

Поиск
Вход в систему
"Успенские чтения"

banner

banner