НАШИ ТЕМЫ
КЛБІ 2015

Адальберто Майнарди

«Своими глазами я увидел тогда самую воплощенную добродетель – человека совершенно свободного от страстей и абсолютно прозрачного. Его наружность внушала сладчайшие чувства, его лицо было белое, как бы бескровное, борода белоснежная и сверкающая, чистейшая ... Он беседовал очень ласково, совсем без притворства. Казалось, это бесплотный»[1].

Один из ярчайших портретов схиархимандрита Паисия Величковского (1722–1794) принадлежит перу некоего греческого дворянина, Контантина Карагиаса, который впервые встретился с ним в 1780 г., в Нямецком монастыре в Молдавии. Старый монах произвел глубокое впечатление на своего собеседника не тем, что он успел сделать в своей жизни (а он успел очень много, как мы увидим), а тем, кем он сделался – новым человеком, преображенной личностью во свете Христовой любви.

Не случайно, что не только его литературное наследие, но и его личность все больше и больше привлекает внимание исследователей. Появились издания его сочинений и переводов, были опубликованы материалы международных конференций, посвященных деятельности молдавского старца, монографии и многочисленные статьи, а также переводы его сочинений на иностранные языки[2].

Значение смиренного «родимца Полтавского» огромно не только в литературном плане, но особенно – в исторической перспективе, причем не только для русского, но и для всего православия восточной Европы. Его наследие лежит на перекрестках двух культурных эпох – с одной стороны, это духовное измерение святоотеческого предания, а с другой – вопросы и проблемы современности[3]. Но, может быть, ключ к пониманию его дела все еще таится в творческом пути его жизни.

Произведения старца Паисия можно разделить на четыре части: 1) Святоотеческие переводы (в том числе знаменитое славянское «Добротолюбие» и «Слова Подвижнические» прп. Исаака Сирина); 2) полемические и поучительные произведения (в том числе очень влиятельные «Главы об умной молитве», 1770); 3) переписка с разными лицами; и 4) «Повесть о святем соборе»— сочинение автобиографического характера, условно называемое в научной литературе «Автобиографией». Если первые три группы сочинений возникают из нужды назидания и окормления многочисленной и многоязычной монашеской общины, то «Повесть о святом соборе» рассказывает о более интимных вещах. Здесь святой приносит свидетельство о том, как рождается монашеское призвание, как он оставил все ради любви Христовой, слезно ища духовного наставника, как он не опечаливался в неудачах и находил в себе силы вновь следовать за Христом.

Когда в начале XX века знаменитый славист молдавского происхождения А. И. Яцимирский опубликовал несколько отрывков из рукописи, содержащей ещё неизвестную «Автобиографию» Паисия[4], он сам был удивлен резким стилистическим различием между Паисиевым текстом и житиями старца последующего поколения. Если автобиография написана «очень живо и правдиво», то автор «Жизнеописания» Паисия Оптинского издания 1847 г. (которым Яцимирский ошибочно считал монаха Нямецкого монастыря Григория), отбирал из оригинала Паисия «факты так осторожно и неумело, что в конце концов совершенно обезличил фигуру нашего замечательного старца — из живого и симпатичного человека дал нам какой-то абстрактный образ подвижника со всеми чисто-каноническими чертами»[5].

Первый биографический «отчет» о жизни Паисия принадлежит румынскому монаху Виталию (конец XVIII в.)[6]. Это небольшое произведение, написанное по-румынски, очень просто и иногда даже безграмотно, является, скорее, личным свидетельством ученика, чем обстоятельным очерком жизни старца, составленным по литературным канонам. И тем не менее, в нем мы находим интересное типологическое сопоставление личности Паисия с преподобными Антонием Великим и Антонием Печерским: как первый явился «просветителем мира и наставником всех монашествующих [...] и основоположником монашеской жизни», а второй «делом и словом и образом просветил всех в земли Российской и весь свой народ», так и «преподобный отец наш Паисий, в последние времена, просветил наш румынский народ своей жизнью, своим словом и образом».[7] Такой же образ старца создается и в последующих его житиях.[8] Агиографический прием не вполне удачно адаптируется к современной реальности, но при этом картина деятельности старца рисуется очень живо и убедительно. Однако этот текст, равно как и краткая статья в Минеях, напечатанных в Нямце в 1807 г., никогда не служили «официальным» Житием Паисия.[9]

Литературная история Жития Паисия Величковского весьма сложна. Исследователи обычно опираются на «Предуведомление краткое боголюбивому читателю» к нямецкому изданию Жития блаженного [...] Паисия 1836 года, подписанное архимандритом Мардарием[10]. Из него мы узнаем, что сначала собор братьев просил схимонаха Митрофана написать Житие старца, «яко [он был] ученик [...] древнейший и в преписании книгъ и грамматическомъ художестве не неискусенъ»[11]. Источниками для Митрофанова Жития служили не только собственные воспоминания автора и рассказы братьев, но и письма, а также Автобиография Паисия, которую он повторяет почти дословно, лишь заменяя первое лицо третьим:

«Елика убо съ нимъ бывше очима моима видѣхъ, и от устъ его слышахъ, елика же от послaний его, и от повѣствовaния саморyчнаго о соборѣ и о себѣ, от юности написаннаго, мaло взeмъ, елика же от брaтий слышахъ о великихъ его исправлeниихъ».[12]

Хотя труд Митрофана распространился среди славянских монахов, сам автор не успел его окончательно отредактировать («по крайния ради его старости и слабости, паче же притупления очесъ, исправити е совершенно не возможе»)[13]. Братия, не вполне удовлетворенная этим Житием, поручила составить еще одно жизнеописание старца схимонаху Исааку, «яко искусному въ молдавскомъ и греческомъ языцѣхъ». Исаак написал новое Житие по-румынски («молдавским языкомъ»), а «по мале времени» после окончания работы и он «отиде [...] ко Господу».[14] Исаак также являлся близким учеником старца, и при написании своего текста опирался не только на писания самого Паисия и Житие Митрофана, но также и на свидетельства «тех, кто были сначала с ним», а также использовал те сведения, которые сам слышал от своего учителя.[15]

Однако это Житие, слишком пространное, также не удовлетворило насельников Нямца, которые попросили иеродиакона Григория, «послѣжде бывшего митрополитомъ града Букурештъ», сократить его («да изберетъ изъ онаго краткое Житие»). Григориево Житие является скорее кратким, но тщательным биографическим очерком, со ссылками на источники (письма Паисия, рассказы очевидцев и т. п.), чем каноническим памятником агиографии. По благословению митрополита Ясского Вениамина (Костаки) эта «Повесть вкратцѣ от жития» была напечатана в Нямце в 1817 г.[16] и получила широкое распространение («растечеся нынѣ повсюду»).

Разногласия между этими тремя текстами – одним славянским и двумя молдавскими – беспокоили братию: «Якоже бо старец онъ отецъ нашъ овоимъ языкомъ бѣ единъ: тако оубо и житию его обѣма языки подобаетъ написану быти ѣдино и тожде».[17] В результате монашеским собором определили составить из существующих жизнеописаний («изъ всѣхъ оныхъ») единый текст на двух языках – румынском и славянском («на молдавский и славенский языки едино и тожде писанием вторицею предати»), что и было поручено схимонаху Платону, «иже бѣ писецъ при старцѣ многое время».[18] Его текст с румынским переводом иеромонаха Кириака был напечатан в Нямце в 1836 г., более чем через 40 лет после кончины старца. Житие Паисия в Платоновой редакции было издано И. В. Киреевским в четвертом номере журнала «Москвитянин» за 1845 г.[19], а через два года – в книге «Житие и писания молдавского старца Паисия Величковского»[20], с которой началась издательская деятельность Оптиной Пустыни под руководством иеросхимонаха Макария (Иванова). Старец Паисий стал широко известен во всех слоях российского общества[21].

Вернемся теперь к автобиографии Паисия. Как мы уже отметили, это сочинение имеет особое название, которое указывает на цель его создания:

«Повѣсть о святѣмъ соборѣ превозлюбленныхъ о Господѣ отецъ и брaтий и чaдъ моихъ духовныхъ, собрaвшихся во имя Христово ко мнѣ недостойному спасeния рaди душeвнаго <…>  кaко и коeя рaди вины святый сeй соборъ собрaся ко мнѣ грѣшному и недостойному».[22]

Сам автор является не героем своего повествования, а лишь свидетелем того события, которое произошло «промыслом Божьим», а именно – как сама община («святый сей собор») собралась вокруг него («собрaся ко мне грешному и недостойному»). Достоверный рассказ о возникновении братства и является целью повествования.

С точки зрения жанровой классификации, можно назвать целый ряд предшествовавших или современных «Повести» Паисия памятников[23]– от «Жития протопопа Аввакума, им самим написанного» до «Автобиографий» его современников, таких как Парфений Павлович (1695–1760), Досифей Обрадович (1739–1811),[24] Софроний Врачанский (1739–1813),[25] – но в идейно-нравственном смысле автобиографизм Паисия имеет совсем другие корни.

В своих работах об автобиографии и житии в древнерусской литературе Е. В. Крушельницкая замечает, что «вплоть до второй половины XVII в. <...> автобиографизм не имел своего жанрового оформления и развивался в недрах других жанров», в частности, «в жанрах не литературной, а деловой письменности», таких, например, как «расспросные речи», записки-воспоминания о почитаемых наставниках, завещания-уставы игуменов-основателей монастырей. «Новый» автобиографизм Епифания и Аввакума, напротив, отличается от автобиографических элементов, случайно или косвенно присутствующих в прежних памятниках, прежде всего деятельностью «личностного начала, гораздо более эмоционального и динамичного».[26]

Именно это личностное начало повествующего я у Паисия как бы умаляется, становится не центром изображения, а скорее точкой схождения сплетающихся перспектив: автобиографическое повествование сочетает в себе естественную яркость рассказа и спокойную кротость исповеди, искреннее изложение личных воспоминаний и невозмутимую мудрость духовного завещания наставника. За переживаниями и чувствами, а также за неудачамимолодого послушника в поисках духовного отца мы чувствуем снисхождение опытного старца и его поучения своим духовным чадам.

Когда Паисий приступает к написанию своей «Повести», он уже известный и уважаемый всеми «старец» (т. е. настоятель) крупнейшего молдавского монастыря того времени. Несомненно, он знает или догадывается, какой огромный отзыв приобрело бы повествование о его жизни – не только внутри общины, но и во всем окружающем мире.

Как мы видели, одной из главных особенностей монашеского движения Паисия является совместное проживание братьев разных национальностей, в частности, славян и молдаван.[27] Паисий очень четко понял, особенно во время русско-австро-турецкой войны 1787–1792 гг., что после его смерти внешнее политическое давление может легко нарушить духовный мир и внутреннее равновесие этой разноязыкой общины. Надо было предложить письменное доказательство того, что с самого начала в общину на равных правах входили славяне и молдаване, что ее основатель был малороссиянином, но что он с юности знал и любил румынский язык и монашескую жизнь в молдавских скитах, и т. д. Литературное изложение – притом, высокого стиля – служит также осуществлению задач «деловой письменности» – таких, например, ее жанров, как «акт основания монастыря», «духовное завещание» или воспоминания основателя обители и т. п.

Агиографический прием создания Жития как средства сохранения памяти о жизни и подвигах святого используется Паисием для борьбы с забвением – забвением собственной истории монашеской общины («содержaтися святому сему собору, остaнется поне мaлое нѣкое вѣдѣние о начaлѣего, и яковымъ образомъ собрaся»). Но это уже задача вполне конкретная:

«Видя азъ себе уже къ концу жизни моея приближaющася, и разсуждaя, яко всякая вeщь, писaнию не предаeмая, всесовершeнному предавaема бывaетъ забвeнию, умыслихъ поне отчaсти о святѣмъ сeмъ соборѣ святыхъ отецъ и брaтий и превозлюбленныхъ моихъ духовныхъ чaдъ, спасeния рaди дyшъ своихъ во имя Христово ко мнѣ собрaвшихся, писaниемъ изъявити. Да не точию чaдомъ моимъ по смeрти моeй, но и чaдомъ чaдъ моихъ, аще бyдетъ благоволeние Божие, содержaтися святому сему собору, остaнется поне мaлое нѣкое вѣдѣние о начaлѣего, и яковымъ образомъ собрaся».[28]

Неслучайно, что в предисловии Паисий подчеркивает духовные задачи своего текста. Предисловие в житиях обычно является местом встречи трех лиц: святого, то есть героя агиографического текста, агиографа или автора повествования (очень часто ученика преподобного) и адресатов – братии или вообще всех благочестивых читателей. В нашем случае все эти традиционные элементы пересекаются: не только сам автор является в определенной мере героем рассказа, но и адресаты включаются в повествование, в котором они находят – равно как и сам автор – разные примеры духовно-нравственного поведения.

Две причины побудили старца говорить о себе: во-первых, опасение клеветы против общины после его смерти со стороны тех, кто ничего не знал о происхождении основателя; во-вторых, отеческая забота о молодых братьях, которые любви ради духовной желают знать о начале подвижнической жизни своего наставника:

«А понeже ово, яко бояся нѣкихъ святому сему собору потаeнныхъ навѣтникъ, пaче же изъ въ неправослaвной странѣрождeнныхъ, да не кaко по прешeствии моeмъ от жизни сея и по преставлeнии брaтий святыхъ, извѣстно вѣдущихъ мя, гдѣродихся, приведyтъ брaтий святыхъ во усумнѣние о мнѣ, въ коeй странѣродихся. Ово же помышляя, коль желaтелно есть чaдомъ моимъ духовнымъ истинную по Богу ко мнѣлюбовь стяжaвшымъ, поне отчaсти услышати о моeмъ рождeнии, и воспытaнии, и изъ мира изшeствии, и въ монaшестѣмъ образѣпребывaнии, дaже до врeмене своего ихъ ко мнѣпришeствия, и въ святое послушaние приятия».[29]

Таким образом, герой Паисиевой Повести не пытается представить в своем лице образец для подражания, как это обычно бывает в житийном жанре, но наоборот – говорит о себе как о примере слабости и неудач, побуждая тем самым своих учеников к неуклонному упованию на Бога на пути монашеского послушания:

«Того рaди умыслихъ и о мнѣсамомъ чaдомъ моимъ духовнымъ, и о прeжде бывшемъ моeмъ прeжде приятия брaтий пребывaнии отчaсти объявити, не яко хотя житие свое писaнию предaти, да не попyститъ мнѣ Христосъ Богъ Спаситель мой въ таковое бѣсновaние впaсти! Кто бо есмь азъ, не сотворивый во вся дни живота моего ни едина блага, но предречeнныхъ рaди винъ, пaче же и утверждeния рaди брaтий, кaко должно есть, наипaче же въ сия бѣдная, плaчу и рыдaнию достойная времена послѣдовати прaвому и истинному святыя и Апоcтольския Восточныя Церкве, по силѣ Божeственнаго Писaния и учeния Богоносныхъ отецъ нaшихъ, рaзуму и мудровaнию».[30]

В действительности истинным героем повествования и образцом для подражания является общее житие братьев в безмолвии и в братской о Господе любви. Но ведь «Повесть о святѣм соборѣ» – незаконченная. Текст внезапно обрывается после очень подробного изложения странствований «юного старца» по Украине и Молдавии. Рассказ должен был бы, вероятно, продолжаться до начала Паисиевой общины на Афоне и ее возвращения в Молдавию (1763 г.), возможно, вплоть до вселения в Драгомирну. Не случайно, что в своих письмах Паисий многократно повествует именно об этом периоде формирования своей общины.[31]

Паисий является выдающимся писателем. Естественность и простота его стиля, искренность исповедального тона, непосредственный и горячий рисунок внутренних и внешних событий захватывают читателя. Если «Житие» Аввакума яркостью своих образов и характеристик людей, сочностью и непосредственностью живого русского языка превратило традиционный жанр жития в автобиографическую повесть, то сто лет спустя «Повесть» Паисия, в рамках того же житийного жанра, стремится придать автобиографическому рассказу духовное измерение, в русле святоотеческого предания. Сам выбор «словенского» языка – в отличие, например, от Досифея Обрадовича или Софрония Врачанского, которые намеренно пишут на языках своих возрождающихся национальностей, – подчеркивает принадлежность к древней, «вселенской» церковной литературной традиции.

Теперь нам остается рассмотреть поэтику и идеологическую структуру Жития Паисия, написанного Митрофаном. Он более других биографов старца старается соблюдать агиографические каноны: например, своему Житию он предпосылает славянский перевод предисловия Жития Григория Синаита. Иногда он вставляет в Паисиево повествование краткие комментарии и агиографические топосы, подчеркивающие подвиг своего героя, в то время как Паисий их тщательно избегает. Так, повествуя о расставании Паисия с его другом Димитрием, отказывающимся от монашеского пути, Митрофан как бы комментирует решение стать монахом своего будущего старца устойчивой формулой «яко твердый адамант», «которая, наряду с другими литературными топосами, традиционно используется в агиографических памятниках для описания твердости святого в вере или терпении»:[32] «Димитрий отѣхалъ в Полтаву къ матери [вычеркнуто «своей»] в дом свой. Блаженный же отецъ нашъ столпъ непоколебимый Адамантския крѣпости в намерении своемъ, отѣхавъ [вычеркнуто «отѣхалъ»] в путь свой, сия к нему прирек словеса...».[33] А в соответствующем отрывке из «Повести» мы читаем просто: «И тaко, цѣловaвше другъ дрyга послѣднимъ уже цѣловaниемъ и попростившеся, разыдохомся. Онъ убо отѣде въ домъ свой, азъ же, путeмъ моимъ идый, печaловахъ...».[34]

Но за агиографической стилизацией у Митрофана все более обнаруживаются признаки нового психологизма – такие, как эмоциональность стиля и склонность к автобиографическим вставкам, прерывающим ход повествования. Создавая Житие своего учителя, Митрофан не столько исполняет соборное поручение, сколько выполняет обет в пользу своих братьев, которые лично не знали старца Паисия:

«Азъ убо учився у него, то есть ученикъ онаго бывъ <...> хощу уже брaтиямъ моимъ, послежде въ соборъ нaшъ пришeдшымъ и лица его не видевшымъ, и прочиимъ всѣмъ на пользу прочитaющымъ повѣсть сотворити…».[35]

Поэтому, если Митрофан использует традиционный мотив недостаточности и несоответствия своего писания той похвале, которой достоин святой («и зѣло хотѣхъ бы и языкомъ достойнымъ обогатѣти, имже бы возмогъ отцу нaшему приличный долгъ похвалaми отдaти»), самым главным для него является написать чистую правду («ученикъ за долгъ почeлъ, еже по возможности написaти прaведное»).[36] Его автобиографические замечания имеют, таким образом, силу свидетельства и такую же назидательную цель, как и рассказы самого Паисия.

Приведу лишь несколько примеров. Когда Митрофан страдает от тяжелого послушания в поварне, старец утешает его, рассказывая о своем собственном опыте и даже неудачах:

«Онъ же, утѣшaя мене, отвeрзъ святая своя уста и рече: “Нѣсть, брaте, тяжчaйшаго послушaния, якоже въ повaрнѣ, занeже все служeние на ногaхъ”. Приложи же и о себѣ глаголати: “Егда бѣхъ юнъ, <...> положихъ въ души моeй таковое намѣрение, еже не лежaти никогдaже, но вeсь дeнь въ послушaнии на ногaхъ, а всю нощь стояти на прaвилѣ.<...> Пребывъ убо въ сeмъ нѣкое врeмя, и возболѣша ми нозѣ, тaко что и ходити не могохъ: принуждeнъ убо быхъ, и не хотящъ, остaвити намѣрение мое».[37]

Или когда Митрофан приводит из Паисиевой «Повести» рассказ о приключении, связанном с неудачной выпечкой хлеба, он подчеркивает, вслед за своим старцем, поучительное значение происшествия:

«Онъ же, единою пострадaвъ, оттолѣ прилѣжно внимaя, кaко хлѣбъ печeтся, и тaко, Богу поспѣшествующу, научився и хлѣбъ пекти.И еже въ таковой вeщи пострадaвъ дѣломъ, за мое неискyсство, то тое и написaвъ онъ саморyчно брaтии, приходящей во общество нaше, да не ужасaются за свое въ таковыхъ и прочиихъ послушaниихъ неискyсство, Божиею бо помощию и своимъ усeрдиемъ возмогутъ во искyсъ опредѣлeнныхъ тѣмъ послушaний приити».[38]

Самым сильным выражением сопереживания и включенности агиографа в описанные им события является его комментарий к бурным историческим процессам, которые вынудили преподобного Паисия и его общину покинуть Драгомирнскую обитель в Буковине:

«О, Драгомирно, Драгомирно! Слaдосте и утѣшeние дyшъ нaшихъ! Поминaя въ тебѣ нaше житие, или лyчше молчaти, да не исполнятся горести сердца наша, лишившеся тебе. <...>  О, Драгомирно, Драгомирно! Тебе нaмъ точию въ прaздникъ воспоминaти забывшее въ тебѣ нaше житие подобaетъ: ты нaмъ была аки сaдъ, при водaхъ насаждeнный, скоро вкореняющся, различныя благоухaнныя цвѣты и плодъ издающъ...».[39]

Повествование Митрофана порой становится уже не житием, а проникнутыми лиризмом воспоминаниями, личными размышлениями о прошлом. Житие как литературный жанр доходит здесь до своих пределов, уступая место другим формам выражения нового содержания.

В какой-то мере сам Митрофан осознавал внутренние, существенно-исторические ограничения своего труда. В заключение он обращается к своим адресатам, т. е. своим возлюбленным братьям, которые не видели «ангеловиднаго лица святaго отца нaшего»: да, обет свой описать святую жизнь старца он выполнил, подробно изложив «изшeствие его изъ мира, странствия, бѣдствия, сожитие со брaтиями, труды и подвиги вышеестeственныя»; но самое главное не поддается описанию, остается за пределами слова, в глубочайшей тайне Божьей:

«Духовныя же никтоже можетъ описaти, ниже вѣдѣти бывшая нa нь излияния Божeственныя благодaти и просвѣщeния, еже и на лице изъ сeрдца его происхождaше, и аки пияний от духовныя рaдости, любовию къ нaмъ разливaшеся. Сия единъ точию Богъ, и онъ въ себѣ видяше, закрывся аки завѣсою глубочaйшимъ своимъ смиренномyдриемъ».[40]

Адальберто Майнарди

Bose – Lišnja 28.X.2015

 


ПРИМЕЧАНИЯ

 

[1]TachiaosA.-E. N., ‘Ο Παïσιος Βελιτσκóφσκικαì ἡασκητικοφιλολογικησχóλητοῦ, Thessaloniki 1964, p. 53, n. 3.

[2] См. обзор литературы: Жгун П. Б., Жгун М. А. Схиархимандрит Паисий (Величковский) Нямецкий // Прп. Паисий Величковский. Автобиография, жизнеописание и избранные творения по рукописным источникам XVIII-XIX вв. / Под ред. П. Б. и М. А. Жгун. М., 2004. С 11-26 (библиография на с. 350-359). См. так же: Прп. Паисий Величковский. Полемические произведения, поучения, письма / Сост. П. Б. и М. А. Жгун. Общ. ред. О. А. Родионова. М., 2007; TachiaosA.-E.HohosiosPaisiosVelitskophski (1722-1794). Biographikespēges. Tessaloniki, 2009; Sfântul Paisie de la Neamț, Cuvinte și scrisori duhovnicești, 2 vol., Iași, 20102; Ică I. I. jr. O corespondență duhovnicească și dogmatică uitată: cuviosul stareț Paisie de la Neamțși eruditul ieromonah Dorotheos Vulismas în dialog epistolar în Moldova anului 1785 // Revista teologică. Sibiu, 2011. Vol. 20: 4. P. 58-95, 282-309.

[3] Об этом, см. А. Майнарди.Встреча с Братом. Христианиское предание между Западом и Востоком. К.: Дух и литера 2012.

[4] БАН 13.3.26 (№ 58 в собрании Яцимирского). Описание рукописи см.: Прп. Паисий Величковский. Автобиография. С. 28-29. Более подробно, см. Майнарди А.Житие и автобиография в литературном наследии старца Паисия Величковского// ТОДРЛ. СПб., 2013. Т. 63. Полный текст автобиографии был издан только в 1986 г. А.-Э. ТахиаосомTachiaosA.-E. N.TheRevival, и вновь – в 2004 г., в сопровождении критического аппарата, под редакцией П. Б. и М. А. Жгун Паисий Величковский. Автобиография. Рукопись, по которой делались все существующие издания, ныне хранящаяся в Библиотеке Академии наук, не являетса автографом, местонахождение которого еще неизвестен. В 1998 г. Валентина Пелин сообщила об обнаружении автографа «Повести о святем соборе» (с «многочисленными авторскими поправками»). К сожалению, преждевременная кончина молдавской исследовательницы не позволила осуществить предполагавшееся ею издание: см. Sfântul Paisie de la Neamţ. Cuvinte şi scrisori duhovnicesti. Vol 2. Bucureşti, 1999. Р. 13.

[5] Яцимирский А. И. Славянские и русские рукописи. С. 516.

[6] Автограф опубликован в: Diacon I. Ivan. O sută şaptezeci de ani de la moartea stareţului Paisie // Mitropolia Moldovei şi Sucevei. Iaşi, 1964. Vol. 40. P. 656-660. Пространнаяредакцияв ms. rom. Bibliotecă Academiei Române, Bucureşti [далееBAR] 952 (конец XVIII в.), «Arătare în scurt pentru Cuviosul părintele arhimandritul Paisie ce au fost stareţ sfintelor mănăstiri Neamţului şi Secului», ff. 111-121, изданав: Zaharia C., Contribuţia româneasca la personalitatea, opera şi amintirea stareţului Paisie Velicicovski. Bistriţa, 1985 [машинопись]. P. 143-154, атеперьв: Paisie de la Neamţ (Velicikovski). Autobiografia şi Vieţile unui “Stareţ”, urmate de Aşezaminte şi alte texte / Еdiţie îngrijită de I. I. Ică jr. Sibiu, 20022. P. 317–326.

[7] ZahariaС. Contribuţia. P. 149-150.

[8] См.: Tachiaos A.-E. N. The Revival. P. 142-144 (житие Митрофана); CândeaV. (ed.). Cuvinte despre ascultare publicate de ucenicii cuviosului Paisie Stareţul la Mănăstirea Neamţu în anul 1817. Bucureşti, 1997.P. 172 (житие Григория).

[9] Vieţile sfinţilor pe luna septembrie. Neamţ, 1807. P. 3-4.

[10] Факсимильное переиздание в: Tachiaos A.-E. N. The Revival. P. 151-255.

[11] Житие блаженнейшаго отца нашего старца Паисия. В нямецком Вознесенском монас., 1836 // Tachiaos A.-E. N. The Revival.P. 155-156.

[12] Житие прп. Паисия Величковского, написанное схимонахом Митрофаном // Прп. Паисий Величковский. Автобиография. С. 120-201.

[13] Житие блаженнейшаго … Паисия = Tachiaos A.-E. N. The Revival.P. 156.

[14] Оригинал «Жития Паисия» Исааковой редакции не сохранился, но в 1852-1856 гг. старец Герасим Мирон и арх. Аугустин Брага почти полностью переписали Исааков текст в Codice Niamecio Biblioteca Monastîrea Neamţ (далее BMN) № 154, опубликован в: Zamfirescu D. Isaac Dascălul, Biografieinedită a Stareţului Paisiecel Mare // Revista Fundaţiei Drăgan. Roma, 1987. Nr. 3-4. P. 457-554; IvanI.Viaţa Cuviosului Paisiedela Neamţ. Iaşi, 1997.

[15] IvanI. Viaţa Cuviosului Paisie. P. XXXII-XXXIII.

[16] Adunarea cuvintelor celor pentru ascultarea. Neamţ, 1817. См. современныепереиздания: Zamfirescu D. Paisianismul. Un moment românesc în istoria spiritualităţii europene, Bucureşti: La Rosa vinturilor, 1996; CândeaV.(ed.). Cuvinte despre ascultare publicate de ucenicii cuviosului Paisie Stareţul la Mănăstirea Neamţu în anul 1817. Bucureşti, 1997; Paisie de la Neamţ. Autobiografia şi Vieţile. Р. 333–351.

[17] Житие блаженнейшаго отца нашего старца Паисия. В нямецком Вознесенском монастыре, 1836 // Tachiaos A.-E. N. The Revival of Byzantine Mysticism among Slavs and Romanians in the 18th Century. P. 157.

[18] Там же.

[19] См. Лазарева Н. Жизнеописание Ивана Васильевича Киреевского // КиреевскийИ. В. Разум на пути к Истине. Философские статьи, публицистика, письма. М., 2002. С. LIII.

[20] Житие и писания молдавского старца Паисия Величковского. М. 1847.

[21] О точном датировке написания всех этих житийнних повествований, см. подробнее: А. Майнарди, Житие и автобиография.

[22] Прп. Паисий Величковский. Автобиография. С. 30.

[23] См.:TachiaosA.-E. N. L’autobiographieentantquegenrelittérairedelalittératurebalkaniqueslavedu XVIII esiècle // Επιστεμονική Επετέρις Θεολογικης Πανεπιστηνίου Θεσσαλονίκης. 19 (1975). Р. 429–437.

[24] «Живот и прикљученија Димитрија Обрадовича наречног у калуђерству Доситеја њим истим списат и издат». Ч. 1–2. 1783–1788.

[25] «Житие и страдания грешнаго Софрония» (1805).

[26] Крушельницкая Е. В. К вопросу об автобиографизме в древнерусской литературе // Русская агиография. Исследования. Публикации. Полемика / Под ред. Т. Р. Руди и С. А. Семячко (отв. ред.). СПб., 2005. С. 102–121 (вчастностис. 109–111).

[27] См.: Citterio E. La dottrina spirituale dello ‘starec’ Paisij. Radiografia di una comunità // Mainardi A. (ed.). Paisij, lo starec: Atti del III Convegno ecumenico internazionale di Spiritualità russa (Bose, 20–23 settembre 1995). Magnano, 1997. P. 55–82 (особенно – с. 56–57).

[28] Паисий Величковский. Автобиография. С. 30.

[29] Там же. С. 30.

[30] Там же. С. 30–31.

[31] См. его письма к Афанасию (конец 1750-х гг.), к митрополиту Гавриилу (Калимаки) (1763 г.), первое послание к Димитрию (1766 г.), письма к Запорожскому Войску (1768 г.).

[32] См. Руди Т. Р.О топосе адаманта в древнерусской книжности // ТОДРЛ. СПб., 2013. Т. 63 (в печати).

[33] BMN, № 212 (автограф), л. 15 об. (5–8 строки сверху, курсив мой).

[34] Прп. Паисий Величковский. Автобиография, жизнеописание и избранные творения по рукописным источникам XVIII–XIX вв. С. 51.

[35] Житие прп. Паисия Величковского, написанное схимонахом Митрофаном. С. 124.

[36] Там же.

[37] Там же. С. 131 (курсив мой).

[38] Там же. С. 144.

[39] Там же. С. 180–181.

[40] Тамже. С. 198.

 

Поиск
Вход в систему
"Успенские чтения"

banner

banner