НАШИ ТЕМЫ
КЛБІ 2015

Социальное учение Церкви не есть некий срединный путь между либеральным индивидуализмом и коллективизмом. Оно, прежде всего, указывает на запредельный идеал и сосредоточено на сверхъестественном призвании человеческой личности. Поэтому его эсхатологическое измерение – главное измерение. Время может быть понятием историческим (хронос) или профетическим (кайрос). Историк исходит из прошлого, пророк всматривается в будущее, и в этих двух измерениях протекает жизнь человека. Человеку должно жить настоящим, учась на прошлом и ожидая будущего, пусть и неведомого. Социальное учение Церкви  в сущности основано на уповании и здесь оно совпадает с тем исканием счастья, к которому призывает нас само наше естество. Это счастье может принимать разные обличья: гедонист отождествляет его с наслаждением, эвдемонист старается свести огромный мир относительных благ к благу.

В пояснение этого положения напомним такие понятия, как социально-политическая экономика – с одной стороны – и икономия спасения – с другой. Дело не в том, чтобы противопоставить их, а в том, чтобы установить иерархию ценностей, без которых немыслима жизнь мира сего. Человек живет во плоти, и, чуть изменив слова Пеги, можно сказать, что духовное в человеке зиждется на плотском. Духовное предназначение всякого из нас осуществляется в его житии, а свобода выбора и всё, к чему она может привести, заканчивается в миг смерти – перехода к бессмертию.  Политическое общество существует во времени, но именно в этом времени решается судьба всякого в вечности. История с ее хронологией готовит почву для того внезапного события, которое нагрянет яко тать в нощи, предреченное или непредреченное, и выявит истинный смысл предназначения человека.

Человечество, упорно «перестраивая град Божий», как сказал Жильсон, всё желает организоваться идеальным образом, чтобы разрешить непрестанные нелады общежития, всё ищет справедливости, но ее одной, справедливости, не довольно для того, чтобы всех замирить, нет, нужна солидарность, милосердие. Церковь выдвигает исторический идеал, которому имя «цивилизация любви», и эта цивилизация эсхатологична, до нее еще тянуться и тянуться, и осуществить этот идеал может христианство, Христос, и о приходе Его царствия мы просим в молитве Господней,  а без Христа этот идеал – сущая утопия. Два града – Иерусалим и Вавилон, о которых писал блаженный Августин, сражаются в третьем граде, граде человеческом, уязвленном грехом своих граждан.

В течение двух тысяч лет семь Церквей Откровения соответствуют периодам истории, о которых пророчествовал Иоанн. Были в этой битве и победы, и поражения. Уже Ветхий Завет дает прообраз этого течения истории, говоря об избранном народе Божием, происшедшем от уверовавшего Авраама и достигшего вершины своей славы в царствование Давида.

Средневековое западное христианство, которое было, может быть, вершиной добра и крайним падением во всей истории (см. об этом у Маритена), могло бы прийти, в конце концов, к тому последнему нечестию перед вторым пришествием Христовым и завершением истории, о котором пишет апостол Павел. Оптимизм и пессимизм – не христианские категории, искать надо добродетелей – веры, надежды, любви.  

Идеология прогресса неотрывна от науки, но неприложима к нравственной жизни, вполне могущей прийти в упадок при всех достижениях техники и том разрешении социальных проблем, которое может предложить сама по себе экономика. Социальное учение Церкви, в сущности, не ставит целью разрешить все проблемы мира, а скорее показывает, как жить той тайной истории, которую раскрывает одна лишь любовь – любовь к Богу, любовь к ближнему.

 Известное нам из Библии падение первой человеческой четы в райском саду было падением духовного порядка. И точно так же предлагаемая социальным учением Церкви «ориентация на идеал» в основе своей духовна. Но коль скоро сама человеческая личность живет во плоти, то и человеческая духовность тоже не чужда плоти. Стало быть, следует думать и о политической экономике, и о политическом замирении людей, но всё это надо подчинить икономии спасения. И гуманизм, и права человека – всё это лишь этапы, в которых надо ценить скорее направленность к идеалу, а не степень его осуществления. А если главное мерило – личность человека, созданная по образу Божию, то «цивилизация любви» воистину являет собою исторический идеал всей людской семьи. Если же мерило основано на вещественности и душевности, то воцаряется цивилизация смерти.  

Можно сказать, что начиная со Льва XIII, идея исторического христианского идеала предложена в качестве антитезиса  обмирщенному миру и аналогии средневековому сакральному христианству – и не для того, чтобы к нему вернуться, но затем, чтобы, как говорит на своем языке Маритен, построить некое общечеловеческое христианство, прямо здесь, в миру. К тому же клонят и энциклика папы Пия XI Quasprimas (1925) – о царствии Христовом, и рождественское послание 1957 г. папы Пия XII о «Гармонии творения Божия», да и энциклика Paceminterris (1963) Иоанна XXIII.

Приведем слова папы Павла, предсказавшего в своей рождественской проповеди 1975 приход цивилизации любви:

Мудрость братской любви, которой отмечен весь исторический путь Церкви, расцвеченный добродетелями и деяниями, по справедливости достойными быть названными христианскими, вновь обильно заплодоносит в торжествующем счастье возрождающей общественной жизни. Ее мудростью станет не ненависть, не борьба, не алчность, но любовь, любовь, порождающая любовь, любовь человека к человеку. И ее вдохновит не временный и неверный расчет, не брезгливо-неохотное снисхождение, но сама любовь, ее же и приносим Тебе, Христе! – любовь, открывшаяся в страдании и нужде подобного нам человека, каким бы он ни был. Цивилизация любви восторжествует над горячкой беспощадных социальных схваток и принесет миру преображение, столь жданное человечеством – в конце концов христианским.

Обратим внимание на это «в конце концов». Папа Иоанн-Павел II не раз высказывался очень похоже, например, в своей энциклике о Святом Духе

Dominumvivificantem (1986):

Ведь и мир – плод любви, внутренний мир, которого ищет угнетенный человек в глубине своего существа; мир, вожделенный всем человечеством, всем родом людским, народами, нациями, материками – с пламенным упованием обрести его хоть во втором, хоть в третьем тысячелетии христианства. А так как путь мирен по определению проходит через любовь и направлен к цивилизации любви, то Церковь вперяет взор в Того, Кто и есть сама любовь Отца и Сына, и при возрастающих угрозах всё так же взывает о мире, всё так же служит миру для человека на земле. И ее вера опирается на Того, Кто, будучи Духом любви, есть также и Дух мира и не оставляет столь богатый умами и сердцами род людской, чтобы «исполнить вселенную» любовью и миром.

Наконец, в апостольском послании 1994 г., посвященном приближающемуся миллениуму, (Tertiomillennioadveniente), Иоанн-Павел II пишет:

 Следует коснуться широкой темы «кризиса цивилизации», проявившегося, прежде всего, на Западе, более развитом в технологическом плане, но внутренне обнищавшем, позабыв или вынеся на обочину Бога. На кризис цивилизации надо ответить «цивилизацией любви» с такими главными ценностями, как мир, солидарность, справедливость, свобода, полный расцвет которых – во Христе.

В послании 2000 ко Всемирному дню мира Иоанн-Павел II говорит о человеческой семье и всеобщем нравственном законе, начертанном в сердце человека, и цитирует Всеобщую декларацию прав человека 1948 г. Он не останавливается на этом и говорит далее на христианском языке: Мир наш – Иисус, определяя Церковь как    знамение и орудие мира и для мира. Это язык веры, ибо сама Церковь есть таинство.

 Прошения молитвы Господней «да приидет царствие Твое» и «да будет воля Твоя яко на небеси и на земли» должны пониматься конкретно-исторически.  Зная социальное учение, мы можем понять, как можно бы построить и образовать эту «цивилизацию любви», однако не знаем сроков и времени. История – не наука, и не историку предвидеть будущее. Пророк озарен свыше, что позволяет ему предрекать события, но он обычно не знает, когда именно они протекут, и ограничивается указанием на то, что свершится в будущем, как Исаия предрек приход Христа, а то и в условном будущем, как Иона предупредил жителей Ниневии о каре Божией. Философия истории должна бы ограничиться раздумьем о прошлом, а иначе речь пойдет об историческом богословии, которое, в свете иудео-христианского Откровения, может сказать больше. В Ветхом Завете пророк Даниил кладет начало историческому богословию как таковому, указывая на империи, существовавшие в истории, и открывая исторические перспективы, исходя не из символических, но из действительных данных. В Новом Завете более всего света не в Откровении, а в Евангелиях и в посланиях апостола Павла. Откровение, в сущности, лишь развертывает неудобочитаемую символическую образность. Т. н. милленаризм – один из примеров неверного прочтения. И напротив, обращение к семи Церквам можно понимать как разговор о сменяющихся веках истории Церкви.

Евангелия не описывают жизни Иисуса, как это сделали бы историки, они представляют факты в их временном течении, а богословие апостола Павла, его экклезиология, утверждают тесную связь между человеческой природой Христа и Церковью. Церковь – тело Христово, супруга Христова, она «Христос, раздаваемый и сообщаемый» (Боссюэ) в истории. И поэтому мы можем установить некую параллель между течением жизни Христа и историей Церкви. Речь идет не о простом уподоблении их, а об аналогичном толковании событий. Начало жизни Иисуса отмечено Иродовым гонением, а начало жизни Церкви – несколькими веками римских гонений. Общественная жизнь Иисуса начинается с объявления Им Своего призвания, с благовествования в Галилее. Церковь стала распространяться в Средиземноморье, а скоро – в Европе, откуда пошли проповедники по всему свету. Прижизненной славе Иисуса в его общественной жизни соответствует появление средневековых христианских обществ, прежде всего, на Западе. Толпа хотела сделать Иисуса царем. Искушение теократией, перенесенное великими понтификами XIII века также отчасти соответствует искушению, о котором сообщает Евангелие. Затем, враждебность вождей народа и фарисеев ко Христу отражена в растущем обмирщении христианских земель. Все четыре евангелиста повествуют о входе Иисуса в Иерусалим, и это весьма важный эпизод Писания. Целый день избранный народ чествовал своего Мессию, звал его сыном Давидовым, Богом, кричал «осанна в вышних». Это необычайное событие, отмечаемое каждый год как Вербное воскресенье, обрело огромное духовное значение. Два тысячелетияБог готовил народ ко встрече со Своим сыном, и вот Он пришел к Своим, и Свои Его не приняли. Приняли только в этот день, хоть вожди и противились.

 В историческом плане можно ожидать особо отмеченного момента в жизни странствующей Церкви, который, может быть, будет соответствовать предреченному апостолом Павлом спасению всего Израиля. Тогда сбудутся пророческие слова папы Павла VI о человечестве – в конце концов христианском. Мы не знаем, когда это будет, не знаем сроков этой цивилизации любви, но краткость того события, о котором повествует Евангелие, заставляет думать, что этот расцвет тоже будет недолог. Если обратиться к истории, то увидим, что высший подъем западного средневековья, пришедшийся на XIII век, быстро закончился, да и примешивалось к нему другое. Людовик Святой и Фридрих Гогенштауфен были современниками. В этой перспективе мы видим, что цивилизация любви сменится великим отступничеством, пришествием антихриста, что соответствует Иисусовым Страстям и Его смерти. Церковь по видимости словно бы умрет, и образ этого дает нам драма русской Церкви при коммунистическом режиме, когда предателями стали предстоятели (сергианство), закрывались приходы и многие стали мучениками. Отступничество может быть и «молчаливым», как в наши дни во многих частях христианского мира. Воскресению Христову будет соответствовать Парусия (присутствие), второе пришествие в конце времен, предреченное Евангелием. Первую параллель дополняет вторая – речь о Евхаристии хоть в латинском обряде, хоть в византийском, и об истории Церкви.

Проскомидия, приготовление Даров (хлеба и вина) в Литургии Иоанна Златоуста не имеет соответствия в латинском обряде, но и латинское взывание к Господу, и византийский великий вход напоминают нам как о жизни Христа, еще во младенчестве гонимого Иродом, так и о первых веках Церкви в Римской империи, также отмеченных гонениями. Латинская Gloriaи византийские «блаженства» могут быть уподоблены ангельскому пению «Слава в вышних Богу» при Рождестве Христовом. Литургия Слова в обоих обрядах может быть сравнена с началом общественного служения Христа. А в истории Церкви это – благовествование в Римской империи, распространение христианства в Европес двумя его полюсами – западным и восточным. Пение «осанны» в обоих обрядах напоминает о входе в Иерусалим и ассоциируется с цивилизацией любви. Освящение в обоих обрядах соответствует Страстям, жертвоприношению на Голгофе, совершаемому за каждой Литургией, а это чудо внутри чуда, так как всегда совершается одна и та же евхаристическая Литургия. Страсти соответствуют в истории Церкви тому великому искушению, отступничеству, о котором говорит апостол Павел. Антихрист, первым проявлением которого было предательство Иуды, есть сама, по преимуществу, мерзость запустения в пору великой битвы Церкви с духом мира сего. «Отче наш» – молитва Иисуса на кресте и молитва Церкви, оставленной почти всеми. Воскресение Христово и его соотвествие – второе пришествие (парусия) – находят литургическую параллель в причащении верных, когда это «присутствие» более всего ощутимо каждым сердцем, а отпуст соответствует Страшному суду и концу земной истории Церкви. 

Это богословие истории Церкви, всё сосредоточенное на жизни Христа и на чине евхаристической Литургии, имеет целью подготовить умы к размышлению над эсхатологией и к пониманию места цивилизации любви в домостроительстве (икономии) спасения. Не называются никакие даты, не предлагается никакой календарь, ибо, согласно Писанию, день один – как тысяча лет, и тысяча лет – как день один. И всё же, не зная сроков исполнения замысла Божия, мы веруем в его осуществление, и наше неведение о сроках не дает нам права отрицать их близость или отдаленность. Отмечаемое нами ускорение хода истории внушает асимптотическое представление об истории Церкви, протекавшей поначалу медленно, затем скорее и, наконец, переполнившейся множеством событий в относительно короткие сроки. Это лишь гипотеза, и христиане непрестанно повторяют: Маранафа! Ей, гряди, Господи Иисусе! – в надежде приблизить пришествие Господне. Но, как указывает Жильсон, вчера конца времен ждали с нетерпением, сегодня о нем не больно много думают, а пришествие Христа во славе остается несомненным.

Что можно вынести из этого богословия истории? Христианскому социальному учению, которое представляет собой идеальную ориентацию, а не какую-то программу или некий третий путь между двумя крайностями, присуще эсхатологическое измерение, и это в нем главное. Если забыть об этом, учение станет бесплодным. Есть три града _ Иерусалим, Вавилон и третий, человеческий, за который спорят два первых. И град человеческий, созданный затем, чтобы поколение за поколением соединиться с Небесным Иерусалимом, еще, стало быть, создается. Его искушает Вавилон со своими материальными и идеологическими соблазнами, а через сердца его граждан осуществляется великий промысел об Искуплении.  Быть от мира и не принадлежать ему – значит сражаться в духовной битве, где всякий – на той или иной стороне. Здесь требуется ясное знание целей и расстановки сил.

И это знание открывается нам, в частности, через социальное учение, а лучше сказать, открывает его нам антропология христианской богодухновенности. Силы даются в таинствах, а молитва есть жизненная среда того таинственного приключения, в которое каждого из нас вовлекло его рождение.

Сегодня я ограничусь лишь упоминанием об этом знании, коим подобает вооружиться.

 

КИЕВО-МОГИЛЯНСКАЯ АКАДЕМИЯ
Путем дружбы к цивилизации любви
8-9 ноября 2011

 

Прикрепленный файлРазмер
загрузить как doc69 кб
загрузить как pdf183.2 кб

Поиск
Вход в систему
"Успенские чтения"

banner

banner