НАШИ ТЕМЫ
КЛБІ 2015

Ἑορτάζωμεν θεϊκῶς! (or. 38, 4; SC 358, p. 110) «Да празднуем торжество как подобает Божественному», а не в духе мира сего. Эти слова святителя Григория Богослова из Слова на Рождество 380 года – призыв, обращенный к верным, катехуменам и крещеным, праздновать приход Спасителя в мир с чистой духовной радостью, без излишеств, свойственных языческим празднествам.

Ἑορτάζωμεν καλῶς! (or. 39, 20; SC 358, pp. 195-197) «Да празднуем торжество с красотою», «Да празднуем божественно!». Эти слова – и приглашение, и «программа». Святитель Григорий и другие отцы Церкви непрестанно призывали свою паству отмечать великие христианские праздники (Пасху, Вознесение, Рождество, Богоявление) достойно совершаемых Божественных тайн. В этом они вторят апостолу Павлу и даже некоторым античным философам (Платон, Законы)[1].

Апостол Павел первым сформулировал это требование: «Итак, очистите старую закваску, чтобы быть вам новым тестом, так как вы бесквасны, ибо Пасха наша, Христос, заклан за нас. Посему станем праздновать не со старою закваскою порока и лукавства, но с опресноками чистоты и истины» (1 К ор. 5:7-8). Христиане, живущие новой жизнью, дарованной Христом Иисусом, должны приносить Богу «жертву духовную» (λογικὴ λατρεία, Рим 12:1-2). Эта духовная жертва совершается в литургическом собрании через внимание библейскому слову и проповедь, через соответствующее пение и гимны. Вся жизнь верующего должна стать духовным приношением, литургией после Литургии.

Святитель Григорий Богослов подчеркивает, насколько тесна связь между литургией и жизнью:
 
Сколько торжеств (πανηγύρεις) доставляет мне каждая тайна Христова! Во всех же в них главное (κεφάλαιον) одно – мое совершение (τελείωσις), воссоздание (ἀνάπλασις) и возвращение (ἐπάνοδος) к первому Адаму! (or. 38, 16; SC 358, p. 142)[2].
 

Проповеди

До нас дошло 45 проповедей Григория Назианзина. Самая ранняя из них – Слово на Пасху 362 года (or. 1), а самая последняя – на Пасху 383 года (or. 45). Кроме того, у нас есть рождественская проповедь 380 года (or. 38), два Слова на Крещение Господне 381 г. (or. 39 и 40), Слово в воскресенье после Пасхи 383 г. (or. 44). Все они были произнесены по случаю литургического празднования какого-либо из великих христианских праздников, и святитель Григорий размышляет об их смысле. Митрополит Иларион (Алфеев) посвятил этому вопросу прекрасную главу в своей книге о святителе Григории[3].

Однако письма и стихотворные сочинения Григория Богослова дают возможность увидеть иные аспекты праздника, с одной стороны, в том виде, в каком христиане его эпохи конкретно его проживали; с другой – как того требовало самое событие.
 
 
Пасха

Начнем с двух проповедей на святую Пасху, одна из которых была произнесена в конце марта 362 года, а другая – в начале апреля 383.

Пасха для нашей веры – праздник праздников, победа Божественной жизни над грехом и смертью в воскресшем Христе.
 
Воскресения день – благоприятное начало. Просветимся торжеством и обнимем друг друга. Скажем: братья, и ненавидящим нас (Ис. 66:5), особенно тем, которые из любви что-нибудь сделали или потерпели. Простим всё ради Воскресения; дадим друг другу прощение… (or. 1, 1; SC 247, Paris, 1978, pp. 72-73).
 
Этими словами из Слова на Пасху 362 года задан общий тон: радость, прощение, братское согласие.

Но, кроме того, Пасха венчает процесс уподобления верующего и крещеного человека Господу, Которому он призван подражать.
 
Вчера я распинался со Христом, ныне прославляюсь с Ним; вчера умирал с Ним, ныне оживаю; вчера погребался с Ним, ныне воскресаю. Принесем же дары Пострадавшему за нас и Воскресшему…
Принесем самих себя – стяжание самое драгоценное перед Богом и Ему наиболее свойственное... (or. 1, 4; ibid., pp. 76-77).
 
Послушаем, что говорит святитель Григорий двадцать лет спустя, в Слове на Святую Пасху 383 года.
 
Пасха! Господня Пасха! Я еще скажу в честь Троицы: Пасха! Она у нас праздников праздник и торжество торжеств; настолько превосходит все торжества, не только человеческие и земные, но даже Христовы и для Христа совершаемые, насколько солнце превосходит звезды. Прекрасно у нас и вчера блистало и сияло все светом, каким наполнили мы и частные дома, и места общественные, когда люди, всякого почти рода и всякого звания, щедрыми огнями осветили ночь, в образ великого света, света, каким небо сияет свыше, озаряя целый мир своими красотами. Но прекраснее и блистательнее нынешняя светозарность, потому что вчерашний свет был предтечей великого и воскресшего Света, и как бы предпраздничным весельем; а ныне празднуем само воскресение, не ожидаемое еще, но уже совершившееся и примиряющее собой весь мир (or. 45, 2; PG 36, 624 C – 625 A).
 
Григорий Назианзин вспоминает пасхальную ночь: крещение, факельное шествие, присутствие всех социальных групп, составляющих Народ Божий.

Пасха – праздников праздник – предоставляет возможность обмениваться дарами. Этот обычай был унаследован он античного мира. Но наш автор настаивает на том, что, получив от Бога столь великий дар, мы, прежде чем принесем подарки друг другу, обязаны принести дар Ему.
 
Поэтому иные пусть принесут какие ни есть другие плоды, и всякий пусть предложит времени свой дар – дар праздничный, большой или малый, но духовный и Богу угодный, сколько у каждого достанет на то сил. (…) А я принесу в дар слово, как лучшее и драгоценнейшее из всего, что имею, наипаче же, когда воспеваю Слово (Λόγος) за благодеяние к разумному естеству (λογικὴ φύσις) (or. 45, 2; PG 36, 625 A-B).
 
Мы, конечно, узнаем в приведенных отрывках немало слов, которые византийская литургия сохранила для песнопений пасхальной ночи. Пасха – главный праздник для Церкви и для каждого христианина. Нет торжества больше нее, ибо тайна, которая совершается в пасхальную ночь – средоточие нашей веры. Пасха полагает конец вражде между людьми: мы прощены, а значит, и сами должны прощать.

В этих двух пасхальных проповедях можно увидеть некоторые элементы празднования «в духе и истине» (Ин. 4:23).

Праздник Пасхи зовет каждого из верующих самому пройти земной путь Иисуса, от рождения до восхождения на небеса. Григорий Назианзин приглашает христиан стать Его последователями, учениками. Интересно, что говорит он то от первого лица единственного числа (я), то от первого лица множественного числа (мы). Священная история – моя личная история, и вместе с тем моя история – часть священной истории Народа Божия.

Слово святителя Григория посвящено празднику праздников, и, как всегда, он воспользовался случаем, чтобы изложить православное учение о Пресвятой Троице. По-видимому, это докучало его слушателям, потому что, словно упреждая их, он говорит: «Что нам до этого? – скажет, может быть, какой-нибудь чрезмерно ревностный любитель праздников. – Гони коня к цели, – любомудрствуй о том, что относится к празднику и для чего собрались мы ныне» (or. 45, 10; PG 36, 636 B). То есть – говори о празднике, а не о догмате! Тут есть одна деталь, характерная для Каппадокии – упоминание о коне. Каппадокия повсюду была известна своим коневодством. Уже царь Соломон ввозил оттуда лошадей (3 Цар. 10:28-29).

Но способны ли были слушатели оценить, как мы, такое длинное сравнение и противопоставление еврейской Пасхи Пасхе христианской? (or. 45, 14-21; PG 36, 641 C-652 D) В этом размышлении, в высшей степени аллегорическом и нравоучительном, автор, подобно Оригену (и Филону), связывает события священной истории с личным духовным путем христианина.

Однако дальше Григорий Богослов вновь возвращается к теме подлинно христианского празднования этого великого Торжества: нам следует подражать Христу в Его жертве, идя вослед свидетелям Его Страстей и Воскресения (or. 45, 23-25; PG 36, 653 D-657 C).

Заключительная часть проповеди – воспоминание всей истории спасения (or. 45, 28-29), моей и нашей истории. «Но ничто не уподобляется чуду моего спасения. Немногие капли крови воссозидают целый мир… собирая и связуя нас воедино» (or. 45, 29; PG 36, 664 A). Это личная история, но и история всего человечества, примиренного с Богом и между собой (мир воссоздается). Тут мы видим одну из отличительных особенностей христианского праздника для Григория Богослова, а именно: христиане празднуют «тайну», некое важнейшее событие истории, пути которой направляются Божественным Промыслом; и воспоминание тайны дает ей возможность вновь действовать в жизни Церкви, в душе верующего человека и во всем мироздании.

Все черты этой антитезы можно найти и в проповедях на Рождество, Крещение Господне, Пятидесятницу. У нас нет возможности рассматривать их подробно.

После разъяснений по поводу природы христианского праздника посмотрим, что Григорий Богослов говорит о том, как подобает его праздновать.

 
Как праздновать торжество по-христиански?

В Слове на неделю (воскресенье) после святой Пасхи 383 года, на Неделю новую (обновления), святитель Григорий, как обычно, напоминает, что тайна, которую христиане празднуют в этот день, – это благодать новой жизни в воскресшем Христе. Христианин переживает «постоянное торжество» (or. 44, 4; PG 36, 612 B), но при условии, что в нем совершается постоянное обращение сердца.

Однако в этих наставлениях св. Григория видна серьезная пастырская озабоченность. Празднование, которое продолжается после Литургии, очень легко вырождается. Об этом свидетельствует и одна из проповедей Василия Великого.
 
Поводом к ней послужили излишества при праздновании Пасхи в Кесарии. Проповедник с болью воспринимает зрелище, которое предстало его глазам в самый вечер пасхального торжества. Женщины с непокрытыми головами, с распущенными волосами, распоясанные, собравшись по несколько человек, танцевали у городских ворот под взглядами юношей, пробуждая в них нечистые влечения. Образовались несколько танцующих групп, в которых царило бесстыдное веселье, нескромные взгляды, непристойные жесты, и св. В асилий довольно ясно дает понять, каковы закономерные последствия этих излишеств. Он тем более удручен, что говорил об этом утром и вечером на протяжении всех восьми недель Поста (это значит, кстати, что мы располагаем лишь малой частью проповедей, которые он произнес за свою жизнь). Чтобы выразить свое разочарование, он начинает с признания в том, с какими сомнениями приступает к своей задаче: ведь «если первые семена, которые сеятель бросил в почву, не взошли, то он медлит вновь сеять на тех же землях»[4].
 
Одной из важнейших задач отцов-каппадокийцев было именно «одухотворение» праздников, которыми сопровождалось литургическое совершение великих тайн спасения. Во втором Слове против императора Юлиана (364-365: or. 5, 35; PG 35, 708 C-712 A) Григорий проводит резкую грань между языческими празднованиями и христианскими. Разумеется, в этих прекрасных строках немало риторики. Григорий предлагает подлинно пастырскую программу, путь от мирского праздника к празднику духа и в Духе. Он определяет этот путь одной характерной для него фразой-антитезой, одной из тех, которыми он так искусно владел: «Вчера ты был любителем зрелищ; окажись ныне любителем созерцаний» (or. 44, 9; PG 36, 617 A). Поздняя античность была поистине «обществом зрелищ» («societe du spectacle»), и Богослов противопоставляет «христианское зрелище»[5] языческим празднествам, которые восстановил император Юлиан. Но он явно страдает, чувствуя, до какой степени эти склонности трудно искоренить.
 
И во-первых, братия, будем праздновать не плотским весельем, не пиршествами, не пьянством; вы знаете их плод – нечистые ложа и распутство. Не будем устилать улиц цветами, умащать трапез срамом благовоний, украшать преддверий; да не освещаются дома чувственным светом, да не обращаются в дома бесчиния звуками свирелей и рукоплесканиями! А мы не этим почтим Бога, не тем превознесем настоящее время, что нас недостойно, но чистотой души, светлостью ума, светильниками, озаряющими все тело Церкви, то есть божественными созерцаниями и размышлениями, возносимыми на священный подсвечник и освещающими всю Вселенную. В сравнении с этим светом ничтожны, по моему мнению, все огни, возжигаемые у людей при частных или общественных торжествах. Есть у меня и миро, но такое, которым помазуются только священники и цари, как многосоставным и многоценным и за нас истощенным, – миро, составленное искусством великого Мироварца. О, если бы и я сподобился принести благовоние этого мира! Есть у меня и духовная и божественная трапеза, которую мне приготовил Господь в виду врагов моих (Пс. 22:5); за нею успокаиваюсь и веселюсь и по насыщении не предаюсь постыдным помыслам, но усыпляю в себе всякое восстание страстей. Есть у меня и цветы, которые прекраснее и долговременнее всякого весеннего цветка, цветы поля [полного], которое благословил Господь (Быт. 27:27), то есть священники, благоухающие пастыри и учителя, и из народа все, что есть чистого и избранного. Ими-то я желаю увенчаться и украситься, когда, по примеру святого апостола, подвигом добрым подвизаясь, течение совершу, веру сохраню (2 Тим. 4:7). Заменим тимпаны духовными песнями, бесчинные крики и песни – псалмопением, зрелищное рукоплескание – рукоплесканием благодарственным и стройным движением рук, смех – размышлением, пьянство – мудрой беседой, шутливость – степенностью. Если же тебе, как любителю торжественных собраний и празднеств, нужно плясать – скачи, но не пляской бесстыдной Иродиады, делом которой была смерть Крестителя, а скаканием Давида, при установлении на место Киота, которое, как думаю, было таинственным знаменованием быстрого и свободного шествования перед Богом (or. 5, 35; SC 309, Paris, 1983, pp. 364-369).
 
«Итак, тут есть четыре соображения, которые мы хотели бы отметить: христианский праздник должен быть более праздником для духа и сердца, чем для тела; в нем следует придерживаться меры, избегая любых крайностей и излишеств; он должен быть торжеством дневным и отвергнуть все пороки ночной жизни; наконец, праздноваться он должен во внутреннем пространстве (в семье и Церкви), а не на улицах или в публичных местах»[6]. Это не значит, что отцы-каппадокийцы стремились отменить праздники и веселье. Они понимали, что после постов и подвига христиане нуждаются в отдыхе – лишь бы им не изменяло чувство меры (Greg. Naz. Or. 11, 6; SC 405, Paris, 1995, pp. 342-345).

 
Торжества в честь мучеников

Ради полноты картины нам следует вспомнить о праздниках, которыми сопровождались ежегодные торжества в честь мучеников. На них сходилось огромное число верующих из окрестных городов и селений. Но, конечно, они были привлекательны и для торговцев, актеров, воров…[7]

До нас дошло несколько проповедей Василия Великого и Григория Нисского в честь местно почитавшихся мучеников, но мы ограничимся упоминанием только сорока севастийских мучеников. Вероятно, и Григорию Назианзину случалось проповедовать по подобным случаям. Слово 11, которое он вскоре после своей епископской хиротонии (372) обращает к приехавшему Григорию Нисскому, как раз совпадает с праздником в честь мучеников. Богослов призывает верующих праздновать их «духовно, как присуще нам» (or. 11, 4; SC 405, Paris, 1995, p. 336-337). Агапы не должны становиться поводом для обжорства (or. 11, 5-6; ibid., pp. 338-345).

Есть и другие признаки, говорящие о пастырских опасениях автора. Некоторые эпиграммы обличают пиры, которые устраивались в публичных местах. Одна из них написана в форме диалога между мучениками и их почитателями:
 
– О святые мученики, скажите мне поистине, угодны ли вам эти собрания? Что в них для вас дороже всего? Ради чего они собираются?
– Ради добродетели, ибо многие могут сделаться лучше, если добродетель здесь хотя бы почитается.
– Верно вы сказали. Однако пьянство и чревоугодие не должны быть им присущи. Распущенность противна увенчанным славою мученикам[8].
 
Напомним, что на несколько лет перед 379 годом Григорий Богослов удалился в обитель святой Феклы в Селевкию[9].

Отцы-каппадокийцы стояли у истоков учреждения церковного почитания мучеников. В этом они, как утверждает Григорий Нисский, следовали примеру Григория Чудтворца (PG 46, 953 B-C), который хотел отвратить христианский народ от мирских празднеств и придать этим празднествам новое, христианское содержание. «Следовательно, учреждение праздников в честь мучеников является в некоторой степени уступкой духу века сего и своеобразным педагогическим приемом, цель которого – со временем воспитать в народе более тонкое нравственное чувство»[10].

Слово св. Григория, посвященное святым братьям Маккавеям (Елеазару, матери и семи сыновьям) – прекрасный тому пример, поскольку оно способствовало утверждению и распространению еще широко не известного в то время ежегодного праздника (or. 15, 1-2). Вероятно, оно было произнесено 1 августа 362 года (Or. 15; PG 35, 912-933).

В другом месте Григорий сообщает, что некоторые состоятельные христиане приносили на ежегодное празднование памяти мучеников дары, но не денежные, а натуральные. В поэме, которую Григорий пишет к некоему Виталиану (PG 37, 1480-1505), он хвалит его за то, что тот подготовил к празднику дары, алтари, пищу для трапезы, танцовщиков, вино и украшенные ложа… (стт. 246-250; PG 37, 1497-1498). Так что в конкретных обстоятельствах Григорий не всегда был столь категоричен, как это может иногда показаться из его же собственных слов.

 
Заключение

Итак, по учению Григория Богослова, великие тайны нашего спасения в Иисусе Христе требуют празднования, которое было бы достойно их содержания. Обряд празднования включает чтение слова Божия, пение псалмов и литургических гимнов, проповедь, таинства христианского посвящения. Эти тайны не просто вспоминаются христианами; они в каждый момент живы и действуют в литургическом собрании и ради его блага. По сравнению с глубиной совершающейся тайны внешние аспекты праздника второстепенны. Выражаясь парадоксально: если существует праздник, он должен быть духовным. Очевидно, только скрепя сердце Григорий Богослов допускает празднование, проявляющееся в веселье, всякого рода развлечениях и ярмарочной торговле.

Христианский праздник подразумевает определенный образ жизни – как частной, так и социальной:
 
Чувства, которые должны наполнять сердце христиан в праздничные дни, – это не только радость и благодарность за благодеяния Божии, но и любовь, мир, единство в подражание Самому Господу. Братская любовь находит выражение в жестах примирения и мира, во внимании к тем, кто живет далеко и переписке с ними, в преподнесении друг другу подарков. Богатым подобает творить милостыню, а Церковь советует в эти дни освобождать рабов[11].
 
Литургическое собрание, верующие призваны постоянно, все глубже постигать смысл совершаемого праздника (or. 39, 11, SC 358, p. 171)[12].

Наконец, земное празднование предваряет небесное торжество. Тайны нашего искупления, которые совершаются здесь, на земле, в зачатке и требуют повторения, станут единым и единственным пасхальным торжеством в вечности. Литургическое празднование – это деятельное и исполненное упования ожидание единого и вселенского эсхатологического торжества, которое соберет всю Церковь: земную и небесную, единую, святую и неразделенную.
  

С французского перевела Юлия Куркина
 




[1] A. Dihle, Zur spatantiken Kultfrommigkeit, в: Pietas, Festschrift B. Kotting, JAC E 8, Munster, 1980, pp. 39-54.
[2] Здесь и ниже русский перевод по: Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, Архиепископа Константинопольского.Т. I-II. Изд-во П. П. Сойкина. СПб., б/г., иногда с исправлениями согласно франц. переводу автора.
[3] Еп. Иларион (Алфеев), Жизнь и учение святителя Григория Богослова. Изд. 3-е, Москва, 2007, II.5, сс. 237-268.
[4] Слово 14, подытоженное J. Bernardi, La predication des Peres Cappadociens. Lepredicateuretsonauditoire, Montpellier, 1972, p. 74. ВасилийВеликий категорически не советует подвизающимся принимать участие в ярмарках по случаю праздников в честь мучеников (Правила, пространно изложенные в вопросах и ответах 40; PG 31, 1020 B-C).
[5] См. L. Lugaresi, Il teatro di Dio. Il problema degli spettacoli nel Cristianesimo antico (II-IV secolo), Brescia, 2008.
[6] M. Harl, La denonciation des festivites profanes dans le discours episcopal et monastique, en Orient chretien, a la fin du IVe siecle, в: Le dechiffrement du sens, Paris, 1993, pp. 433-453 (p. 439).
[7] Cм. P. Maraval, Lieux saints et pelerinages d’Orient, Paris, 1985, pp. 213-221.
[8] AnthologiaGraecaVIII, 167. Другие эпиграммы: n° 166, 168, 169, 172 и 175.
[9] Cм. P. Maraval, o. c., pp. 356-357.
[10] J. Bernardi, La predication des Peres Cappadociens. Le predicateur et son auditoire, Paris, 1968, pp. 311-312 ; см. также pp. 395-400.
[11] M. Harl, o. c., ibid., p. 435.
[12] Cм. F. Cassingena-Trevedy, Les Peres de l’Eglise et la liturgie, Paris, 2009, pp. 204-210.

 

 
 
Доклад был прочитан на международной богословской конференции
"Успенские чтения" в Киеве 28 сентября 2010 г.

 

Смотрите видеозапись этого доклада на нашем сайте:

 

Игумен Михаил ван ПАРЕЙС (Шевтонь).

"Праздник по св. Григорию Богослову"

 

 

А также Вы можете найти этот доклад в сборнике "Праздник: благодарение, освобождение, единение" из серии "Успенские чтения".

Прикрепленный файлРазмер
загрузить как doc81.5 кб
загрузить как pdf389.01 кб

Поиск
Вход в систему
"Успенские чтения"

banner

banner