НАШИ ТЕМЫ
КЛБІ 2015

Начало статьи читайте ТУТ
Свидетели правды
 

Свящ. Алексей Глаголев
Сталинские репрессии истребили и бросили в лагеря сотни лучших пастырей Киева, в том числе духовника киевских священников прот. Михаила Едлинского (†1937)[19]  и ближайшего его друга, последнего ректора КДА прот. Александра Глаголева († 25.11.1937). Но их близкие, друзья, ученики не сгинули в одночасье, их семьи не исчезли в 1937 году.
 
Свидетелем правды, ключевым свидетелем глаголевского дела спасения людей стал Алексей Александрович Глаголев (02.06.1901–23.01.1972). Он принадлежит к поколению последних выпускников КДА.
 
Алексей Глаголев принимал активное участие в жизни общины новомученика отца Анатолия Жураковского[20]. Четыре года спустя после гибели отца Александра Глаголева в Лукьяновской тюрьме, Алексей Глаголев принимает крест служения священника[21].
 
С первого дня (точнее, ночи) трагедии Бабьего Яра в Киеве спасительным ковчегом для многих еврейских семей стал дом Глаголевых на Подоле и Варваринская церковь[22].
 

Иерейская грамота о. Алексея Глаголева, публикуется впервые
 

Свящ. Анатолий Жураковский.
Мученически погиб в декабре 1937 г.
«Изгнание, тяжелые работы, даже концлагерь – вспоминал отец Алексей вскоре после войны, – все это не казалось таким страшным, как насильственная смерть, ибо «dum spiro, spero» (пока дышу, надеюсь). Пока человек дышит, в нем теплится надежда на избавление от этой неволи, на спасение и своей жизни, и жизни своих детей и близких. Идти же на расстрел самим, да еще своими руками нести или вести туда же собственных детей и видеть перед смертью, как их оторвут от матери и будут убивать на твоих глазах, – эта мысль была настолько ужасна, что каждый гнал ее поскорее прочь…»[23]. Не поддается пересказу путь Глаголевых (через рвы одичания и страха, шаг за шагом) ради избавления от ада неведомых им прежде сограждан.
 
Праведниками мира провозглашены отец Алексей[24], матушка Татьяна Павловна, их дети Магдалина Алексеевна и Николай Алексеевич Глаголевы. Свидетельство из первых рук участницы тех событий, дочери отца Алексея и Татьяны Павловны Глаголевых, – воспоминания Магдалины Алексеевны сообщают нам сегодня точный фактический материал, и вместе с ним важнейший элемент данных о деле их семьи: живой дух, который одушевляет его.
 

Справа налево: о. Алексей Глаголев, его сын
Николай Глаголев, супруга Татьяна Глаголева с
младшей дочерью Марией, старшая дочь Мария
Алексеевна Глаголева-Пальян, в монашестве
Магдалина.  Март 1944 г.
Дух подлинного свидетельства освобождает от протокольно-тюремного новояза само понятие «дело» (этот акцент чекистов вошел в частотный словарь диссидентов, а в последнее десятилетие его консервируют архивисты). Здравый смысл и просто здоровое ощущение неискалеченной речи сопротивляются механическому повторению слов, которые Магдалина Алексеевна Глаголева не только берет в кавычки, но и переносит в совершенно иной нравственно-исторический контекст. «До закрытия Киевской Духовной Академиии в 1924 г. А. А. Глаголев был там профессором кафедры библейской археологии и древнееврейского языка. Кроме того, он знал 18 классических и европейских языков. И всей своей жизнью он опровергал излюбленные обвинения антирелигиозников в адрес духовенства: невежество, тунеядство, одурманивание народа в корыстных целях и т. д. Машина НКВД поставила задачу уничтожить этого священника и создала “дело” о якобы его “активном участии в антисоветской фашистской организации церковников”…»[25].
 

Слева: Почетная грамота Алексею и Татьяне Глаголевым – праведникам мира.
Справа: Грамота о присвоении почетного гражданства государства Израиль 
Марии (Магдалине) Алексеевне Пальян-Глаголевой

Отстранение этого набора убийственных «букв» (конденсат атмосферы патологической подозрительности той эпохи) возвращает возможность увидеть лицо человека, ясно запечатлевшееся в памяти его внучки и крестной дочери. Она заботливо отстраняет и другую крайность: неуместное восхваление глаголевского подвига по меркам той логики, для которой “без всяких элементов тщеславия” непредставимо величие исторического дела. Но в том-то и тайна его правды: «Для него характерны смирение и простота. Не та sancta simplicitas, о которой говорят в отношении ребенка или простака, много недопонимающего. А простота от мудрости. Мудрость и предельное незлобие — любовь к людям»[26].
 
«Предельное незлобие» как новое определение правды — Божьей и человеческой — было явлено в том столетии, когда, казалось, озлобление и злопамятность были возбуждены до предела. От нас эти события требуют того редкостного качества, имя которому стереть не удалось: непамятозлобие. Его смысл выходит далеко за рамки психологии. Перемена ума («метанойа») предполагаемая непамятозлобием, – глубже персональной незлопамятности. По сути, речь идет об изменении основных навыков отношения к миру, к Богу, к людям, к былому и к настоящему.
 

Памятная доска о. Александру Глаголеву, преподавателю и ректору Киевской Духовной Академии, 
и о. Алексею Глаголеву, праведнику мира, на стене корпуса Киево-Могилянской Академии,
где ранее располагались квартиры преподавателей КДА

«Никто»? «Ни один человек»?
 
Злобу дня нас приучают оценивать согласно социологическим опросам «электората».  С понятием «масса» играют в пасс ставящие  себя вне её или над ней. В приговорах нашему злосчастному прошлому не только журналисты, но и ученые без особых оговорок употребляют слова «все» или «никто». Такие «тотальные» рефлексы (называть ли их суждениями?) в спорах о тоталитарном наследстве, увы, зачастую, даже не ставятся сознанием под вопрос. Проходят годы и десятилетия, но так трудно вырваться из круга огульных приговоров, размашистых обобщений, безоговорочных вердиктов. Всеведение на службе обличительства стало такой расхожей монетой, что как бы не с руки проверять — а не фальшива ли она?
 

Мария Алексеевна Глаголева-
Пальян, в монашестве Магдалина,
по профессии врач-педиатр
Взвешенность каждого слова и беспристрастная точность суждений в глаголевских воспоминаниях представляет собой некую максиму. В свете её многие привычные элементы словаря придется пересмотреть. Разве возможно, прочитав такое, не отказаться от речевых жестов, узурпирующих божественное всеведение: «они все как один», «все до одного», «никто», «ни один человек» и т.п.? Бросая камень подобных суждений, я не могу не участвовать в сговоре замалчивания (вольно или невольно, но отныне с сознанием дела) поступков и жизни этих свидетелей.
 
Ответственность и свобода в настоящем, как ни странно, зависят от глубины нашего удивления при встрече с такими поистине дивными людьми: нить живого предания — из уст в уста — так и не удалось разорвать? Тоталитарные машины, с востока и запада калечившие Киев,— так и не перерубили принявшийся здесь тысячелетний корень лозы иерусалимской?[27]
 
Око начальства проглядело (а наши схемы «тоталитарного человека» продолжают вычеркивать) такую странную личность, которая умудрилась не вступать ни в октябрята, ни в пионеры, ни в комсомольцы, ни разумеется, в партию, и при этом после войны потрудиться треть века врачом, коллегой доктора Живаго. Типизировать или обобщать здесь, опять-таки, не следует. Невыдуманная подлинность духовной жизни человека «постпастернаковского» поколения сегодня предлагает больше вопросов, чем ответов. И первый вопрос не в биографических перипетиях автора открытых перед нами свидетельств, а в грубости наших социо-исторических методов для их истолкования. Градация грубости, милостью небес, не безгранична.
 
Без свидетелей?
 

Отец Алексей Глаголев
на крыше Покровской церкви в Киеве
Как быть с данными, бросающими вызов нашим теориям? Ум не находит для них места в наших схемах; но ощущению уже явлена мощь реальности неистребимой, одолевшей адовы круги уничтожения и в теории, и на практике[28]. Суть дела не упрятали ни в подвалах, ни под сукном: «Мой отец объяснял, что великомученики среди других христианских мучеников, называются так потому, что их не только много мучили, но, умирая в коллизеях, на площадях, они воздействовали своим примером на других и те, в свою очередь, принимали мученическую смерть. У наших мучеников не было свидетелей. Они были лицом к лицу со своими мучителями. Поэтому о них нужно говорить не ради них, а ради живых, подвигая их на добро»[29].
 
Тоталитарная идея изнасиловать историю «без свидетелей» была отброшена категорической неустрашимостью свидетельских показаний тех, кто «был там», видел и дает видеть происходившее другим. «Видите» – ключевой жест и рефрен в пронзительных строках 40-х годов о Бабьем Яре у Ольги Анстей, духовной дочери о. Алексея Глаголева:
 
«…Видите этих старух в платках,
Старцев, как Авраам величавых,
И вифлеемских младенцев курчавых,
У матерей на руках?
Я не найду для этого слов.
Видите – вот на дороге посуда,
Продранный талес, обрывки Талмуда,
Клочья размытых дождем паспортов…»[30].
 
О том, сколь трудно (но и неизбывно) это свидетельское служение по самой природе вещей, дело говорит яснее слова и заодно с ним[31].
 
Глаголевская купина помогает нам яснее различать основные исторические черты нашей смутной, тонущей в анонимной «тени», эпохи. Выделим три направления, требующих дальнейшего подробного изучения и осмысления.

Отец Алексей Глаголев
в Пуще-Водице, 1970 г.
  • - Преступные режимы были названы своим именем в свете свидетельств об Освенциме и ГУЛаге.
  • - Свет свидетельств не только табуировал практику тоталитаризма, но и опроверг ключевое положение его идеологии: все позволено «без свидетелей», без Другого.
  • - Светом  свидетельств  пока высвечена  только верхушка айсберга тотальных идеологий последних столетий; но с ними подспудно связана масса наших привычных схем, понятий, навыков мышления, по инерции исключающих свидетельское измерение мысли о трагическом рубеже эпох[32].
Опираясь на библейское повествование о первосвидетеле правды – Аврааме – в ХІХ веке Киркегор бросил вызов всеохватно-энциклопедическому теоретизированию гегелевского типа. В истолковании дела «рыцаря веры» родилась экзистенциальная философия, переменившая горизонт мысли ХХ столетия. После искушения миражами глобальных идеологий, мысль ХХІ столетия остро нуждается в возобновлении контакта с несговорчиво–конкретной реальностью[33]. В ближайших исторических событиях мы призваны расслышать не заглушаемый ничем разговор Иерусалима и Афин, Синая и Фавора. Опорой в таком деле может сегодня послужить библейская мощь глаголевских деяний[34].
 
Фрагментация заветов и «полное христианство»
 

Священномученик Климент Римский,
мозаика Софийского собора в Киеве
О Десяти заповедях (их греческое именование «декалог» ближе переводит  наименование на иврите, означающее буквально: «десять слов», Десятисловие) нечасто услышишь в средних и высших школах начала XXI века. А в начале ХХ века о. Александр Глаголев о них писал: «власть и действие этих «десяти слов» не только обнимает все время Ветхого Завета, но и сохраняет всю силу и в Новом Завете на все века его продолжения. Не лежат ли эти заповеди Синайского Закона в основе всей европейской христианской цивилизации и культуры права? Не ими ли держится всякое общественное благоустройство?[35]»
 
Отец Александр делал вывод об изменении образовательного подхода:
 
«Изучение Закона Божия в наших школах должно осуществляться так, чтобы всюду выступала органическая связь обоих Заветов и чтобы идеей спасения людей освещались все отдельные рассказы из ветхозаветной и новозаветной истории. Этого, к прискорбию, доселе не наблюдается ни в низших, ни в средних наших школах. Дети учат отдельные отрывки истории в форме рассказов, например о Ное, об Аврааме, о Давиде и пр., а какое отношение имеют эти рассказы к истории христианства, они не представляют. Между тем нужно иметь такой учебник по Закону Божию, который бы обнимал и выяснял собой так сказать – полное христианство, т.е. ветхозаветное и новозаветное и их тесную взаимную связь»[36].
 
Созерцание неопалимой купины у о. А. Глаголева глубоко созвучно тому, что писал его современник преп. Силуан Афонский: «О, немощный мой дух. Он тухнет как малая свеча от слабого ветра; а дух Святых горел жарко, как терновый куст, и не боялся ветра. Кто даст мне жар такой, чтобы не знал я покоя ни день, ни ночь от любви Божией?»
 
Много сменилось ветров и поветрий после памятного празднования 1000-летия Крещения Руси (1988) и отмены государственного атеизма на 1/6 земли. Миллионы свечей загорались в эти годы, выхватывая из темноты новые лица. Немногие «малые свечи» горели верным и тихим пламенем, а другие «тухли от слабого ветра», от суеты, рассеянности, забывчивости.
 
Слева – Мария Алексеевна Глаголева, младшая дочь о. Алексея Глаголева, с Константином Сиговым; справа – Зинаида Глаголева на презентации книги проповедей свящ. Анатолия Жураковского (видео)
 
Гости издалека, заходя в наши храмы после перестройки, удивлялись тому, как мало в них памяти об огненной вере тех, кто во времена гонений на веру сберег таинственный свет верности. Почему этим светом не светятся лица благодарных преемников сгинувших исповедников и новомучеников? Отчего память о ближайших к нам святых не преобразила язык, не обновила  поначалу духовное образование, а мало помалу и светское? Где среди нас сегодня бредут живые преемники путников в Эммаус, спрашивающих самих себя: «не горело ли в нас сердце наше…»? (Лк. 24:32) Спаситель в ХХ веке, как и во времена евангельские, вновь столь явно принес огонь на землю в лицах Своих свидетелей. И в них – призыв к тому, чтобы этот огонь вновь разгорался. Но вспомним, что путники в Эммаус ощутили телесно не вещественный огонь очага: они прикоснулись к реальному истолкованию книги Моисея «о бывшем у Купины…».
 
Дар истолкования – этот многообразный дар сегодня необходим и тем, кто впервые открывает Евангелие и Псалмы, и тем, кто стремится читать их на языках оригинала и  освоить современные открытия библейской науки. Истолкование ключевых поступков, слов и событий евангельской истории выхватывает из темноты тот смысл, ради которого не боялись ни смерти, ни жизни, ни морока безвременья современные продолжатели этой истории.
 
Исповедники ХХ века множеством смысловых нитей прочно связаны с библейскими подвижниками веры и христианами первых веков, с традицией и ее будущим. Выявление и осмысление этих связей – призвание нашей эпохи. Значение этих трудов подобно тем, которые были посвящены выявлению связей и соответствий Ветхого и Нового Заветов, раскрытию единства богочеловеческой истории, несмотря на войны, пленения, катастрофы и разрывы традиций.
 
Каждый, кто трудится и участвует сегодня в этой работе, вынужден оказывать сопротивление «ветру» розни идентичностей, разобщенности людей, фрагментации заветов, искаженным и усеченным проекциям искомой полноты правды.
 
Глаголевская перспектива открыта, несмотря на многие обстоятельства, склоняющие нас к разочарованию и унынию.
 
Жизнь семьи Глаголевых – ближайшее историческое ручательство о «свете из терновника», обращенном к каждому и сегодня: «Тогда это произошло с Моисеем, а теперь происходит с каждым кто, как и он, освободился от земной оболочки и воззрел на свет из терновника…»[37].
 

Моисей перед Неопалимой Купиной. Базилика Сан Витале в Равенне, VI в.
 
 
 
Ноябрь, 2002 г.
(правки – ноябрь 2012)
 


[19] См. книгу свящ. Михаила Едлинского и свящ. Георгия Едлинского «Любящее Господа сердце. Труды. Проповеди. Воспоминания» – К.: Дух і літера, Свято-Макариевская Церковь, 2004. – 472 с.
[20] См. книгу свящ. Анатолия Жураковского «Мы спасемся Его жизнью. Проповеди 1921–1930 гг. Статьи» – К.: Дух і літера, 2012. – 384 с.
[21] Рукоположение совершено 20 ноября 1941 г. в г. Кременце Волынской епархии архиепископом Волынским и Житомирским Алексием, блюстителем Киевской митрополии.
[22] См. В. Гроссман, И. Эренбург, «Черная книга», глава «Священник Глаголев», Вильнюс, 1993, с. 372–377.
[23] Свящ. Алексей Глаголев. За други своя // Священник Александр Глаголев, «Купина неопалимая», с. 187.
[24] Памятная доска к столетию со дня рождения А.А. Глаголева (1901 г.р.) по инициативе издательства «Дух і літера» установлена 30 января 2002 г. на входе в дом, где родился Алексей Александрович Глаголев, (адрес дома: ул. Волош-ская 8/5, 5-й корпус Национального Университета Киево-Могилянской Академии). См. «Відкриття пам’ятної дошки прот. Олександру та прот. Олексію Глаголєвим» – Дух і літера, № 9-10, с. 215-228.
[25] Магдалина Глаголева-Пальян. Воспоминания об Александре Александровиче Глаголеве // Вестник РХД № 181, Париж – Нью-Йорк – Москва, 2000, с. 72; опубликовано также в книге «Купина неопалимая», с. 261.
[26] Там же, с. 260-261.
[27] После изгнания из Киева во время Второй мировой войны в ключе псалма говорит в стихотворении «На реках Вавилонских» Ольга Анстей:
«Что слова, когда нам запрещен
Наш зеленый у Днепра святого
Многохолмный наш Сион…»
[28] См. главу «Протоиерей Александр Глаголев», открывающую книгу «Записки священника Сергия  Сидорова», М., 1999, с. 7–15.
[29] Магдалина Глаголева-Пальян. Воспоминания об Александре Александровиче Глаголеве // Вестник РХД № 181, Париж – Нью-Йорк – Москва, 2000, с. 76; «Купина неопалимая», с. 261.
[30] Ольга Анстей, Собрание стихотворений, Киев, Радуга, 2000 г.
[31] См. об этом в “Стихе об уверении Фомы”у С. С. Аверинцева: «Что я видел, то видел, / и что осязал, то знаю: / копье проходит до сердца / и отверзает его навеки.../ блаженны свидетели правды, / но меня Ты должен приготовить». – Стихи Духовные, Киев, 2001, с.101.
[32] Нашим расчетам с тоталитарным наследием еще предстоит радикальная трансформация, аналогичная той, которую произвело в высшей математике открытие «бесконечно малых величин».
[33] См. К. Б. Сигов, Проблема разрыва между онтологией и этикой в современных учениях о человеке // Альфа и Омега № 32, 2002, с. 204–219.
[34] См.: Священник Александр Глаголев, «Купина неопалимая», Киев, 2002, 218-277 сс.
[35] Там же. – с. 178.
[36] Свящ. А. Глаголев. Ветхий Завет и его непреходящее значение в христианской Церкви // Свящ. А. Глаголев. Купина Неопалимая. – К., Дух и литера, 2002. – С. 185.
[37] Святитель Григорий Нисский. О жизни Моисея Законодателя. –  С. 35.
 
 
 
 

 

Прикрепленный файлРазмер
загрузить как doc120.5 кб
загрузить как pdf244.37 кб

Поиск
Вход в систему
"Успенские чтения"

banner

banner