НАШИ ТЕМЫ
КЛБІ 2015

PRAVMIR в УКРАИНЕ
Фото из книги "Купина неопалимая"


Священник Александр Глаголев

25 ноября 2012 года исполнилось 75 лет со дня гибели киевского священника Александра Глаголева. По версии следователя НКВД, он умер в больнице Лукьяновской тюрьмы от сердечной недостаточности. Как предполагают историки церкви, священник, которому на момент ареста было 65 лет, скорее всего, не выдержал пыток и скончался во время допроса.
 
Нет ни мощей, ни чудотворных икон, ни описания чудесных исцелений — отец Александр, как и большинство мучеников XX века, не похож на святых предыдущих поколений. Даже место его погребения — предположительное. Это братская могила многих заключенных Лукьяновской тюрьмы, которые были расстреляны на кладбище, расположенном неподалеку.
 
Есть книга о нем и о его сыне, который тоже стал священником. Есть воспоминания его внучки — врача-педиатра и монахини Магдалины (Глаголевой-Пальян). Есть барельеф на стене дома, в котором он жил. Несколько статей, небольшой фильм. И самое главное — пример верности Спасителю.
 
Когда смотришь на фотографии худенького старика со впалыми щеками, то нет ощущения, что перед тобой — гигант духа и пример для подражания. Профессор богословия, человек, знающий восемь иностранных языков, в любую свободную минуту читающий какую-то книгу. Обычно о таких говорят: книжник.
 
Отец Александр был преподавателем в Киевской духовной академии. Был дружен с семьей писателя Михаила Булгакова. Именно его описывает Мастер в начале «Белой гвардии». К примеру, когда в храме отпевали мать писателя, он вспоминает, что отец Александр «от печали и смущения» спотыкался. Стоит привести весь отрывок из «Белой гвардии», в котором описан отец Александр Глаголев.
 
Как-то, в сумерки, вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к отцу Александру, сказал:
 
— Да, печаль у нас, отец Александр. Трудно маму забывать, а тут еще такое тяжелое время… Главное, ведь только что вернулся, думал, наладим жизнь, и вот…
 
Он умолк и, сидя у стола, в сумерках, задумался и посмотрел вдаль. Ветви в церковном дворе закрыли и домишко священника. Казалось, что сейчас же за стеной тесного кабинетика, забитого книгами, начинается весенний, таинственный спутанный лес. Город по-вечернему глухо шумел, пахло сиренью.
 
— Что сделаешь, что сделаешь, — конфузливо забормотал священник. (Он всегда конфузился, если приходилось беседовать с людьми.) — Воля Божья.
 
— Может, кончится все это когда-нибудь? Дальше-то лучше будет? — неизвестно у кого спросил Турбин.
 
Священник шевельнулся в кресле.
 
— Тяжкое, тяжкое время, что говорить, — пробормотал он, — но унывать-то не следует…
Потом вдруг наложил белую руку, выпростав ее из темного рукава ряски, на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там, где она была заложена вышитой цветной закладкой.
 
— Уныния допускать нельзя, — конфузливо, но как-то очень убедительно проговорил он.
 
— Большой грех — уныние… Хотя кажется мне, что испытания будут еще. Как же, как же, большие испытания, — он говорил все увереннее.
 
— Я последнее время все, знаете ли, за книжечками сижу, по специальности, конечно, больше все богословские…
 
Он приподнял книгу так, чтобы последний свет из окна упал на страницу, и прочитал:
 
— «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь».
 
Мученичество отца Александра
 

Семья Глаголевых
Предсказание священника вскоре сбылось. Осенью 1937 года в Киеве арестовали нескольких представителей церкви. Митрополита Константина (Дьякова), который тогда был в Украине патриаршим экзархом, потом — популярного в Киеве священника Михаила Едлинского, а потом — и «тихого и застенчивого» Александра Глаголева, последнего ректора Киевской духовной академии.
 
Это лишь несколько имен из общего списка арестованных. Кому мешал старенький профессор, который не выступал против правящего режима и бунтов не поднимал?
 
Судя по материалам следственных дел арестованных, была поставлена задача доказать, что эти священнослужители «состояли в заговоре с целью свержения советской власти». Это стандартная для тех времен формулировка.
 
Именно в 1937–38 году по всему СССР прокатилась волна арестов не только священников, но и многих партийцев. В Киеве были расстреляны несколько членов ЦК. Следователь, которому попало дело Глаголева, получил возможность выслужиться, если заставит церковников признаться, что они на самом деле готовили антисоветский заговор.
 
Он приложил к этому все усилия. За последние 36 дней своей жизни, которые священник провел в тюрьме, его, судя по рассказам свидетелей, долго пытали. Он написал три заявления следователю, в которых описывает свой распорядок дня, встречи с верующими, говорит о своем лояльном отношении к советской власти.
 
Вряд ли это устроило следователя. Обычно в таких случаях от обвиняемых требовали «сдать» кого-то из друзей — то есть написать самому или подписать сочиненный следователем текст о том, что арестованный состоял в заговоре вместе с несколькими людьми, которые делали все возможное для свержения советской власти. Ничего подобного в деле Александра Глаголева не было. Он никого не сдал и никаких обвинений против себя не подписал.
 
Есть такое выражение в тюремном жаргоне — «стойка». Это когда заключенного несколько часов заставляют стоять, запрещая садиться или ложится. Через полчаса или час возле арестованного сменяется охранник, который смотрит за тем, чтобы жертва не упала или не заснула. Иногда такого заключенного привязывают к батарее — чтобы он не упал от бессилия. Через несколько часов после таких пыток человек обычно плохо соображает и подписывает все, что ему подсунут.
65-летнегосвященника за месяц с небольшим подвергали такой пытке 18 раз. То, есть через день. Об этом родственникам святого рассказал сидевший с ним в Лукьяновской тюрьме священник Кодрат Кравченко. «Поэтому он характеризует отца Александра не как просто мученика, а как великомученика», — пишет в своих воспоминаниях о деде внучка святого — монахиня Магдалина (Глагольева-Пальян).
 
Попытка скрыть правду
 
Он ничего не подписал. Удивителен сам факт того, как такой пожилой человек мог больше двух недель выдерживать жестокие пытки и оставаться в живых. 25 ноября, согласно материалам его дела, отец Александр умер. Что было причиной смерти — сердечная недостаточность, как указано в справке, подшитой к его делу, или длительные пытки? Может, следователь, которому нужны были раскрытые дела с подписанными обвиняемыми показаниями, просто избивал старика, пока тот не умер? Или он все-таки был расстрелян?
 
Впервые эти вопросы прозвучали еще во время «оттепели» — в 1963 году. По жалобе сына — священника Алексея Глаголева, дело отца Александра было пересмотрено, а следователь, который вел его дело, был допрошен. Как оказалось, в один и тот же день, в одном и том же кабинете, за короткий промежуток времени скончался и арестованный ранее митрополит Константин (Дьяков), и священник Александр Глаголев. Архиерею было 73 года, священнику — 65. Всего через два года после смерти своих подследственных следователь — Зус Самойлович Голдьфарб — был уволен из НКВД за «извращенные формы ведения следствия».
 
У майора, который допрашивал Гольдфарба в 1963 году, возник естественный вопрос: «К священнику, умершему у вас в кабинете, не применялись ли незаконные методы следствия?». Бывший опер все отрицал. Еще тогда, в 1937 году, он постарался замести следы — свидетельство о смерти митрополита Константина выписал тюремный врач тогда же, 25 ноября, а свидетельство о смерти отца Александра было оформлено одним месяцем позже — в декабре 1937 года. И умер он якобы в тюремной больнице, а не в кабинете у следователя.
 
Священнику Николаю Доненко, который исследовал материалы о деле обоих репрессированных священнослужителей, удалось обнаружить акты о смерти двух людей, которые умерли в одно и тоже время в одном и том же кабинете — 25 ноября в 00.30 минут в кабинете 164. В обоих актах не указаны фамилия и имена умерших. Только на одном акте другой работник сделал пометку о том, это акт о смерти «арестованного Дьякова». Второй акт — по словам следователя Гольдфарба — являлся копией первого. Хотя эта версия явно хромает — Гольдфарб был заинтересован в том, чтобы скрыть свои промахи.
 
Как ни была бесчеловечна машина репрессий, однако для того, чтобы убить человека, нужен был приговор. А смерть во время допроса, да еще и две смерти подряд — яркое доказательство профессиональной непригодности. Гольдфарбу поручили важных людей — патриаршего экзарха в Украине и, как предполагалось, его подельников. Вместо того, чтобы сделать громкое дело, он вел следствие так, что обвиняемые ничего не подписали и умерли во время следствия. Заметать следы в такой ситуации — самый логически оправданный шаг для опера.

Слева — Мария Глаголева-Пальян (будущая монахиня Магдалина)
 
Голдьфраба отпустили, не доказав его причастности к смерти его подследственных. Мучители делали все, чтобы скрыть информацию о своих жертвах. Намного позже об этом напишет внучка святого: «Мой отец объяснял, что великомученики среди других христианских мучеников называются так потому, что их не только много мучили, но, умирая в коллизеях, на площадях, они воздействовали своим примером на других, и те, в свою очередь, принимали мученическую смерть. У наших мучеников не было свидетелей. Они были лицом к лицу со своими мучителями. Поэтому о них нужно говорить не ради них, а ради живых, подвигая их на добро».
 
P.S. Официального решения о канонизации УПЦ не принимала. По некоторым сведениям, отец Александр был канонизирован РПЦЗ. На момент подготовки материала эту информацию проверить не удалось. Внучка священника — монахиня Магдалина (Глаголева-Пальян) в своих мемуарах пишет, что ее дед упоминается «во 2-ом томе собрания материалов «Новые мученики Российские», выпущенном РПЦЗ, и в календаре на 1992 год, изданном в Троице-Сергиевой лавре, как один из пострадавших от советской власти священнослужителей. По ее мнению, «вся Русская Православная Церковь чтит память протоиерея Александра Глаголева».
 
Владислав Головин

 

Поиск
Вход в систему
"Успенские чтения"

banner

banner